© Данная статья была опубликована в № 13/2007 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 13/2007
  • Героизм и жестокость

    Материалы на с. 4—24 рекомендуются для подготовки уроков по темам
    «Внешняя политика европейских держав накануне 1812 г.»,
    «Партизанское движение», «Герои войны 1812 г.». 8 класс

    В сентябре 1812 г., почти сразу после того, как прекратились страшные пожары, более недели полыхавшие в Москве, в городе появился человек, которого по языку, на котором он изъяснялся, платью и поведению все принимали за итальянца. На самом же деле он происходил из древнего немецкого баронского рода Фигнер фон Рутмерсбах, представители которого при переселении в Россию утратили вторую часть фамилии и титул. Звали его Александр Самойлович Фигнер. Состоял он в звании штабс-капитана армейской артиллерии и добровольцем вызвался произвести разведку в городе, занятом неприятелем. Когда-то, в 1805 г., сразу после окончания кадетского корпуса и получения первого офицерского чина, он был послан с русско-английской эскадрой в Средиземное море и, выполняя задания командования, довольно долго прожил в Неаполе и Милане, в совершенстве изучив язык и манеры итальянцев; теперь это ему очень помогало: он незаметно смешался с толпами разноплеменных военных, заполонивших Москву.

    Граф Н.М.Каменский
    Граф
    Н.М.Каменский

    Рисковать жизнью было для Фигнера не впервой: приняв участие в турецкой кампании 1810 г., перед штурмом крепости Рущук он обратился к главнокомандующему армией графу Н.М.Каменскому за разрешением вымерить крепостной ров и исполнил это самоубийственное задание, поразив своей наглостью и смелостью даже турок, так и не сумевших его подстрелить.

    Штурм, предпринятый войсками Каменского, турки отбили с большими потерями, но сам Фигнер действовал очень удачно, и командующий наградил его Георгиевским крестом IV степени, который снял с груди убитого в тот день командующего артиллерией графа Сиверса.

    С окончанием войны Фигнер вышел в отставку, поступил в статскую службу, получив назначение городничим в одном из уездных городков Тамбовской губернии. Он женился на Бибиковой, дочери псковского вице-губернатора, сослуживца отца, также ставшего вице-губернатором во Пскове.

    Однако не прошло и двух лет, как летом 1812 г. Фигнер, оставив семью и дом, вернулся в строй, состоя в чине штабс-капитана армейской артиллерии. Командуя 3-й ротой 11-й артиллерийской бригады, Фигнер в сражении у реки Страгане огнём своих пушек отбросил французских стрелков, атаковавших левый фланг русской армии.

    После оставления Москвы русской армией, он, не желая бездействовать, через генерала А.П.Ермолова обратился лично к главнокомандующему М.И.Кутузову с просьбой разрешить ему незаметно проникнуть в Москву для ведения разведки и истребления неприятеля, а главным образом, чтобы убить Наполеона. Разрешение было дано, и с несколькими казаками штабс-капитан трижды ходил в Москву, оставаясь там по несколько дней кряду. Днём он, укрыв свою команду в подвалах домов, сам ходил по городу, выдавая себя за итальянца и, изрядно владея несколькими языками, вслушивался в обрывки разговоров разноплеменных солдат, собирая сведения о положении дел в Великой Армии. Но главная «работа» начиналась ночью: Фигнер выводил своих людей из укрытия, и они, словно стая волков, начинали настоящую охоту, беспощадно убивая неприятелей на московских улицах, доводя счёт убитым до нескольких десятков за ночь. Брали и допрашивали языков, причём применяли пытки, а добивал пленных лично Фигнер, никогда не скрывавший своей жестокости.

    Убить Наполеона ему так и не удалось: на улицах не было случая, а когда он, по-прежнему выдавая себя за итальянца, дошёл до самых ворот Кремля, где находилась резиденция императора, и попытался проникнуть в крепость, ему помешал часовой-француз. Он попробовал было уговорить его, начав рассказывать какую-то ахинею о делах, имевшихся у него в ставке, но суровый гвардеец просто двинул его прикладом в грудь, сшиб с ног, велев убираться к чёрту.

    Последний рейд в Москву завершился 20 сентября, после чего Фигнер явился в штаб русской армии и доложил о результатах своих вылазок.

    Как раз в это самое время в штабе решался вопрос о создании партизанских отрядов. Александр Самойлович как нельзя более подходил на роль командира партизан, а потому ему отдали под команду две сотни казаков, приказав совершить рейд по ближайшим тылам Великой Армии. С этими силами Фигнер на Можайской дороге в десяти верстах от Московской заставы напал на колонну французов.

    В результате лихой атаки его казаки изрубили до четырех сотён врагов, а 200 французов взяли в плен. В качестве трофеев им достались 6 пушек и обоз пороха. В штаб Фигнер привёз пленного полковника Тинка, а остальных пленных его ребята прикончили, расстреляв их несколькими партиями. Эту жестокость в штабе решили оставить незамеченной, чем фактически развязали Фигнеру руки. После первого успеха Фигнер получил под свою команду пять тысяч всадников, главным образом, казаков и гусар, с которыми сумел основательно потревожить французов перед их выходом из Москвы, действуя возле Можайской дороги. Курьеры, обозы, небольшие отряды становились их добычей, а ночью они нападали на бивуаки неприятеля, сея панику и не давая ему покоя.

    К большой досаде Наполеона, незадолго до оставления города люди московского главнокомандующего графа Ф.В.Ростопчина успели вывезти из Кремля царскую сокровищницу. Сколько ни искали, облазив все закоулки древней крепости, — всё было напрасно. Убедившись, что желанная добыча ускользнула из его рук, Наполеон, по примеру прочих завоевателей, решил «поправить дела» массовыми реквизициями, издав 16 сентября 1812 г. приказ, согласно которому всем полковым командирам предписывалось начиная с этого дня по 24 сентября ежедневно отправлять на реквизиции по отдельному отряду под командой штаб-офицеров. Богатые москвичи уходили налегке, прихватив лишь то, что можно унести или увезти на нескольких подводах. Коллекции картин и скульптуры, драгоценные сервизы, ковры, часы и прочее — всё это было брошено под слабой охраной дворовых и управляющих домами. Пожары, а потом отдельные мародёры погубили многое, но оставалось неизмеримо больше. Теперь армейские команды делили город на части, а офицеры отвечали за то, чтобы их солдаты не залезали на «чужой участок» и не затевали там ссоры с конкурирующими реквизиторами из других частей. Но процесс «организованного грабежа» вышел из-под всякого контроля, когда поиски добычи привели солдат и офицеров в винные погреба богатых домов. Они моментально превратились в банды перепившихся грабителей, которые враждовали между собой, и не раз их соперничество выливалось в кровавые перестрелки и штыковые схватки на улицах Москвы, так что разнимать их приходилось жандармам. После 24 сентября, когда истёк срок действия приказа об организованных реквизициях, они продолжились. Хотя грабители мародёрствовали не так открыто, многие офицеры смотрели на действия своих подчинённых снисходительно, — дисциплина за эти дни в армии упала, и командиры помнили, что на московской улице они всегда могут получить «случайную» пулю в спину.

    П.Х.Витгенштейн И.С.Дорохов Д.В.Давыдов
    П.Х.Витгенштейн
    И.С.Дорохов
    Д.В.Давыдов

    В разорённом городе шла бойкая торговля награбленным, которое обменивалось на съестные припасы. Корысть вовлекла в этот торг москвичей, продававших цыбик чаю за 15 руб., а каравай хлеба по три и даже пять руб. (это было чудовищно дорого в сравнении с предвоенными ценами). В начале октября Наполеон приказал выдать своим солдатам денежное довольствие, разделив на всех то, что причиталось погибшим в походе. На тот момент от числа вступивших в Россию осталась четверть состава французской армии, и каждый из оставшихся в живых получил на руки огромную сумму денег. Правда, выплаты произвели русскими ассигнациями и русской же медной монетой, огромный запас которой обнаружили закопанным в подвалах Московского Кремля. Военные, стараясь избавиться от русских денег и монеты, стали продавать их мужикам, мещанам и вообще всем желающим. Лишь только пронёсся слух о выгодном размене денег, на Никольскую улицу, где были главные меняльные лавки, набежала масса народу, скупавшего у французов дешёвые русские деньги, главным образом медь. Французы меняли её на золото и серебро сначала с 84%, потом 90%, наконец, 98% скидкой. Ажиотаж, возникший на Никольской улице, достиг крайних степеней. В охваченной безумием алчности толпе перемешались русские, французы, немцы, итальянцы, евреи, испанцы. Утратив человеческий облик, они бросались друг на друга, пуская в ход кулаки, ножи, дубинки. Убийства и грабежи на Никольской и в ближайших окрестностях стали обычным делом в те октябрьские дни. Несколько раз французские жандармы ударами ружейных прикладов и стрельбой в воздух разгоняли толпу на Никольской, но это помогало мало — через некоторое время возле меняльных лавок она собиралась опять. Тогда решено было перекрыть вход в Китай-город из Белого города несколькими баррикадами возле Воскресенских ворот. Размен стали организовывать таким образом: медь фасовали по специальным мешочкам (по 25 руб. монеты в каждом). Эти мешочки солдаты подтаскивали к баррикаде и, получив через баррикаду требуемую на размен сумму, швыряли так же через заграждения огромные и тяжёлые мешки с деньгами прямо в бесновавшуюся по ту сторону толпу. Было несколько случаев, когда эти мешки, хватив какого-нибудь несчастливца по голове, убивали его на месте.

    Странная пауза, наступившая в боевых действиях, скверно влияла на бездельничавшую армию, постепенно разлагая её. У рядовых солдат в карманах звенело золотишко, а на руках сияли перстни с драгоценными камнями, но при этом во всей Москве не было никакой возможности купить свежую булку. Наполеон как опытный полководец попытался найти способ хоть как-то поднять настроение своих людей, а главное, благотворно повлиять на их умы, спасая от одичания, которое стало проявляться неожиданно быстро в разорённом городе. Зная, какое воздействие на людей имеет театр, он приказал собрать труппу и немедленно начать представления.

    Директрисами новой труппы стали мадам Домерг и Аврора Бюрсе — жена и сестра Луи Домерга, который проработал в России несколько лет до войны, но в августе 1812 г. его с группой других иностранцев выслали из Москвы, заподозрив в шпионаже. Актёров, музыкантов и обслуживающий персонал театра собрали по городу из числа оставшихся в Москве иностранных актёров, декораторов и вообще тех, кто имел хоть малейшее представление об устройстве театрального дела. К ним добавили нескольких русских любителей, художников и всю труппу крепостного балета графа П.Б.Шереметева. Для представлений они решили использовать домашний театр генерала Постникова — это был единственный зал и сцена, уцелевшие в городе после пожаров. Декорации и костюмы делали сами, и мадам Бюрсе скупала у солдат краденые ткани, меняя их на сухари и сахар, также принимала куски парчи из распоротых священнических риз: этими тканями обтягивали декорации, из них шились костюмы и сооружался занавес, ими драпировались ложи. Афиши этого театра были рукописные, кассы не было (не успели завести), вместо этого мадам Домерг или Аврора Бюрсе продавали билеты прямо на галерее, перед входом в зал. Затея с театром в Москве оказалась самой удачной из всего, что пытались тогда предпринять французы.

    Звездой труппы была «гранд кокет» — мадемуазель Андре, которую осыпали овациями при каждом её выходе на сцену. Она была очаровательна в тех бодрых и весёленьких пьесках, с забористыми куплетами и смелыми танцами, специально выбиравшимися для постановки, чтобы поднять настроение солдатам и офицерам, оказавшимся в далёкой, чужой, враждебной им стране. Репертуар формировался из французских водевилей, до которых, как говорят, был большим охотником сам император. Успех был полный — театр не вмещал всех желающих, и потому приходилось давать по несколько представлений в день. По вечерам в постниковском доме собирался весь армейский бомонд: являлись маршалы, окружённые адъютантами, старшие офицеры штабов и другие высокие чины. Тон задавал назначенный губернатором Москвы герцог Тавризский: подойдя к столику мадам Бюрсе, торговавшей билетами, он вынимал из кармана горсть пятифранковых монет вперемешку с русскими рублями и без счёта высыпал их на столик перед директрисой. Остальные офицеры, не желая от него отстать, поступали так же, и потому дамы едва успевали собирать и считать деньги. Как это ни покажется странным, сам отдавший приказ открыть этот театр и даже распорядившийся насчёт репертуара Наполеон не посетил ни одного его представления. Вместо этого к нему в кремлёвские палаты привозили знаменитого итальянского певца Тарквиньо.

    Как известно, Наполеону и его войску не довелось надолго зажиться в Москве, и по прошествии нескольких недель триумфальных гастролей театр в сгоревшем и разграбленном городе закрылся навсегда.

    Грабежи, пожары, беспорядки и хаотичная жизнь в Москве сыграли злую шутку с французами и их союзниками: впопыхах были уничтожены изрядные запасы продовольствия, которые могли обеспечить сытую зимовку огромной армии. В городе разместились 60 тыс. солдат и офицеров, а по самым приблизительным подсчётам наполеоновских интендантов продовольственных запасов в Москве должно было хватить 100 тыс. войску на шесть месяцев. В иных домах отряды, пришедшие с обыском, находили съестные припасы, которыми можно было прокормить 400 человек в течение нескольких месяцев, и таких усадеб попадалось немало. Но никто не додумался собрать это даровое продовольствие и выставить возле складов часовых, а потом, уже в конце сентября, об этом можно было забыть: всё было растащено, попорчено, рассыпано по улицам. Полковые командиры стали получать теперь приказы формировать команды, человек по 100—150, которые отправляли «на заготовки» вокруг Москвы. Эти фуражирские команды часто пропадали без вести: вокруг Москвы активно действовали отряды русских партизан, сформированные из гусар и казаков.

    Помимо диверсионных нападений и атак на небольшие гарнизоны, партизанам был поручен сбор сведений о неприятеле: обе противоборствующие стороны поразительно мало знали друг о друге. Столкнувшись с атаками партизан, французы предпочитали не уходить далеко от своих аванпостов, а русское командование, даже имея шпионов в Москве, не знало о том, что планируют французские штабы. Ситуация была шаткая, неуверенная. В этот момент многое зависело от того, кто предугадает следующий шаг неприятеля. Ясно было, что Наполеон, оказавшись в разорённой Москве без ясных перспектив дальнейшего движения в глубь страны, предпримет попытку уйти из Первопрестольной: оставленные в городе агенты доносили о явных приготовлениях Великой Армии к выступлению в поход; но в каком направлении Наполеон двинет свою армию, было неясно.

    А.С.Фигнер А.Н.Сеславин А.П.Ермолов
    А.С.Фигнер
    А.Н.Сеславин
    А.П.Ермолов

    Тайным намерением великого полководца было быстрым маршем идти на Калугу, куда из Москвы вели две дороги: старая и новая, расходившиеся под острым углом. На старой калужской дороге под Тарутино стоял укреплённый лагерь русской армии. Об этом разведка донесла Наполеону, и он решил идти по новой дороге, но тайно, обходя русские войска и избегая сражения. Маскируя свои цели, Бонапарт приказал маршалу Бертье, дойдя ускоренным маршем до села Фоминского, стоящего при повороте на новую дорогу, отправить Кутузову письмо, в котором от имени Бертье испрашивался ответ на мирные предложения, ранее переданные русскому командованию маршалом Лористоном. Письмо это должно было иметь вид как бы посланного из Москвы — этим император рассчитывал усыпить бдительность русского главнокомандующего, скрыв от него начало своего манёвра, чтобы выиграть время. Но и Кутузов был не лыком шит: карауля шаги Наполеона, он регулярно отправлял партизанские разведки по всей московской округе. На новую калужскую дорогу 10 октября пошли отряды генерала И.С.Дорохова, А.С.Фигнера и А.Н.Сеславина. Фигнеру и Дорохову не удалось перейти реку Лужу, которую охраняли сильные пикеты французов, а Сеславин со своими людьми проскочил и вышел на дорогу. Оставив своих людей за лесом, сам Сеславин, забравшись на дерево, долго рассматривал проходившие по ней войска в подзорную трубу, обнаружив, что на Калугу, вне всякого сомнения, движутся основные силы Великой Армии — перед ним дефилировала старая гвардия, среди колонн которой, окружённый свитой, ехал в экипаже сам Наполеон.

    В штабе, куда Сеславин явился с рапортом об увиденном, ему сначала не поверили, и тогда он, взбешённый недоверием, вернулся обратно. Снова пройдя мимо неприятельских постов, он сумел захватить языка — унтера старой гвардии. Пленный унтер-офицер показал, что Великая Армия уже четыре дня как оставила Москву, отправив тяжёлую артиллерию и остатки кавалерии по Можайской дороге, под прикрытием польских войск князя Понятовского. Основные же силы армии идут ускоренным маршем на Боровск, где намечена будущая штаб-квартира императора. Далее намеревались идти на Малоярославец и Калугу. Так в русском штабе стало известно о подлинных намерениях Наполеона, и спешно были переброшены войска под Малоярославец, где в кровопролитнейшем сражении французская армия была остановлена. Вопреки планам Бонапарта, уходить из России ему пришлось по разорённой войной Смоленской дороге, что и предопределило крах всей затеянной им Восточной кампании.

    Все участники театральной труппы, созданной по приказу Наполеона, узнав, что его армия уходит из города, поспешили присоединиться к обозным колоннам, не решившись остаться из опасения мести со стороны русских. Неизвестно, как бы сложилось их судьба, останься они в городе, но в том страшном походе на их долю выпало всё то, что погубило Великую Армию, и большинство из актёров погибли вместе с нею. Вернее, они исчезли, растворившись на бескрайних русских пространствах. Известны судьбы лишь нескольких из них. Одна из актрис, мадам Вертель, ушла из Москвы с двумя сыновьями, будучи беременной. В страшной неразберихе под Вязьмой пропал один её сын, второй от голода, холода и усталости умер по дороге, а сама Вертель погибла на посту у входа в Смоленск: Наполеон строжайше запретил впускать в город кого-либо, кроме боевых частей, а женщин в особенности. Обезумевшая от горя и перенесённых мучений Вертель бросилась на часового, а тот ударил её штыком — там возле ворот Смоленска она и умерла, изойдя кровью от полученной раны.

    Актёры французского театра. Антуан Ватто
    Актёры французского театра.
    Антуан Ватто

    Директриса мадам Бюрсе выехала из Москвы в карете, но в её экипаж попало пушечное ядро. Аврора осталась жива и невредима, вот только удирать от русских ей пришлось пешком. Впрочем, кто-то из офицеров-артиллеристов сжалился над ней и приказал солдатам усадить мадам на зарядную повозку. Так, сидя на ящике, наполненном пороховыми картузами, рискуя в любой момент разорванной в клочья взлететь под небеса, она выбралась из России. Позже, уже в Париже, мадам Бюрсе всех уверяла, что ей сказочно повезло — офицеры Русской армии, вступившей в 1814 г. в Париж, узнав былую любимицу московской публики, рассказали ей, что в 1812 г. её долго искали. В Москве хорошо запомнили, как Аврора Бюрсе скупала священнические ризы, перешивая их в шутовские театральные костюмы — директрису наполеоновского театра обвинили в святотатстве, и простолюдины непременно хотели найти и повесить «Бюрсиху».

    Тарквиньо, услаждавшего в Кремле слух императора, под Вильно захватили в плен донские казаки Платова, но ему, можно сказать, повезло: синьор певец был весьма женоподобен и станичники решили, что он… переодетая мужчиной дама! Гладкость щёк, без признаков бороды и усов, округлость форм и высокий мелодичный голос настолько ввели в заблуждение донцов, что они передрались между собой за право обладания этой «красавицей». Несколько человек, после войны вернувшихся во Францию из русского плена, божились, что видели Тарквиньо на казачьих биваках, где он был окружён вниманием и самой предупредительной заботой! Вечерами Тарквиньо пел для собиравшихся вокруг него казаков, а они пытались вступать, подпевая великому контртенору. Так странно порой складываются судьбы артистов во время войн.

    Рейды партизанских отрядов, следовавших параллельно редевшим колоннам Великой Армии, превращали отступление французов в настоящий ад. Но Фигнеру и этого было мало! Оставив своих людей на дневку, он переодевался польским офицером и шёл к французским аванпостам с духовым ружьём, из которого бесшумно убивал часовых, после чего проникал на посты и вырезал их в одиночку. В его отряде было заведено правило: в плен брали живыми только офицеров, тех, что годились в «языки», и форму которых нужно было снять с живых, чтобы не марать кровью, — комплекты обмундирования могли пригодиться для излюбленных «маскарадов» их командира. Остальных по приказу Фигнера расстреливали. Иногда Александр Самойлович затевал довольно жестокие игры со своими пленниками. Так, захватив одного офицера, он не стал его убивать — оставил при отряде, был с ним любезен и даже подружился. Расспрашивая своего приятеля-француза о том о сём, он вытянул из него все интересовавшие его сведения, а потом убил, проявив пугающее хладнокровие и коварство: пленный столовался с офицерами его отряда, и во время обеда Фигнер, подойдя сзади, выстрелил французу в затылок из духового ружья, когда тот сидел за общим столом.

    В другой раз он, вытянув из очередного «приятеля» все нужные сведения, совершенно потерял к нему интерес и приказал удавить его во сне. Это «дельце» он поручил сначала поручику Ахтырского гусарского полка Шувалову, но тот наотрез отказался. Фигнер не стал спорить, а передоверил казнь француза унтер-офицеру того же полка Иванову, который и исполнил задуманное с превеликим удовольствием, поскольку, по свидетельству писавшего об этих случаях Дениса Давыдова, этот Иванов «был известный храбрец, но человек тупого, непросвещённого ума, который был уверен, что, истребляя неприятеля всеми возможными способами, он обретает для себя Царствие Небесное».

    Все знавшие Фигнера отмечали в нём странную склонность к жестокости — ему нравилось убивать. При всём том Фигнер был поразительно умён, пронырлив и лукав. Можно сказать, всем очень повезло, что он родился в то время, когда все эти его таланты и наклонности можно было проявить в благом деле защиты Родины. Страшно подумать, какие преступления совершил бы этот человек, случись ему жить на свете во время долгого мира! Его товарищ по оружию, знаменитый поэт и лихой рубака-гусар Денис Давыдов, отдавая должное военным талантам Фигнера, отмечал, что человек это был жутковатый. Им даже довелось столкнуться во мнениях по поводу расправ с пленными, и дело едва не дошло до ссоры и дуэли. Это произошло во время совместной операции, когда отряды Фигнера, Давыдова и Сеславина, объединившись, разгромили крупное соединение французов. После боя, уже на бивуаке в какой-то глухой деревеньке, отмечая успех, они заговорили о дальнейших планах, и разговор коснулся пленных. Фигнер, зная, что Давыдов захватил большое количество французов, вдруг попросил боевого товарища отдать их ему. Когда Денис Васильевич поинтересовался, зачем, Фигнер совершенно спокойно ответил: для практики — чтобы молодые казаки, недавно прибывшие из резерва и ещё не участвовавшие в бою, порубили бы их саблями, привыкая убивать. По словам Давыдова, когда Фигнер рассуждал об убийстве безоружных, его красивое лицо было совершенно спокойно, а глаза просто лучились добром. Поражённый Денис Васильевич ответил ему:

    — Не выводи меня, Александр Самойлович, из заблуждения, оставь мне повод думать, что героизм есть душа твоих славных подвигов. Без него они мёртвый капитал. Я как русский желал бы, чтобы у нас было побольше славных, но великодушных воинов.

    — Разве ты не расстреливаешь пленных? — удивлённо спросил Фигнер.

    — Двух. Расстреляли по моему приказу двух пленных: один был изменником Отечества, а другой грабил церковь.

    — Брось! Признайся — расстреливал ведь пленных?

    — Можешь спросить у моих казаков — кроме этих двух, никого больше.

    — Ну, это ничего, — походим вместе, ты, верно, забросишь свои предрассудки.

    — Если солдатская честь и сострадание суть предрассудки, — отвечал Давыдов, — то я с ними и умру.

    Видя, что дело идёт к ссоре, которая может привести Бог знает к каким последствиям, Давыдов оборвал разговор. Сказав, что ему нужно отдать распоряжения и проверить караулы, вышел из избы, в которой они расположились на постой. Он подозвал казацкого урядника, которому особенно доверял, и приказал ему удвоить караул возле пленных, а утром чуть свет отправить их в главную квартиру армии с сильным конвоем. В своих записках он говорит, что так поступить его заставило опасение, что Фигнер ночью, презрев его отказ, угонит пленных в лес и там их прикончит.

    Справедливости ради следует заметить, что убийство пленных поздней осенью 1812 г. было вполне рядовым явлением партизанской войны, в особенности если иноземцы попадали в руки крестьян, которые считали очень накладным делом содержать «дармоедов». Сохранился рассказ одного чиновника московского почтамта. Он остановился для ночлега в уцелевшем крестьянском доме одного из сёл под Гжатском, застав там несколько семей, дома которых сгорели. Они спали во всевозможных местах, а большей частью на полу. Один из ночёвщиков долго расспрашивал чиновника, можно ли и нужно ли убивать французов, и услыхав от него, что, дескать, на то она и война, чтобы убивать супостатов, — вздохнув, ответил:

    — Оно, конечно, того… Но ведь, хоть и враги, и землю разорили, а всё же, как говорится, «по образу и подобию»… Вот наловили мы этих самых французов-то десятка с два человек. Привели в село и стали думать: чего с ними дальше делать? Свести, может, куда? Может, сдать кому? Да к кому нынче поведёшь, кому сдашь? И решили мы всем миром побить их. Вот ежели бы он на тебя с ножом шёл, тогда, вестимо, ничего себе… а то стоит да смотрит на тебя как баран. Как вот тут-то быть? Француз-то, он ведь не баран, а всё же человек… Враг только — землю разорил! Мы и порешили: выкопали в земле глубокую яму, повязали французам руки и пригнали их к той яме гуртом. Стали они на краю, а мы позади них. Французы почуяли злодейскую свою участь и стали жалостно талдычить — словно Богу молиться. Мы наскоро побросали их в ту яму да живыми и зарыли. Верите ли, господин хороший, такой они живучий народ, эти французы, под землёй с полчаса ещё шевелились!

    Случаи подобного рода расправ были довольно часты, но большинство партизанивших гусарских и казачьих офицеров не желали копировать жестокость черни, считая такое поведение и поступки, им порождённые, неприемлемыми для дворянского достоинства. Фигнер был печальным исключением из этого правила.

    Юзеф Понятовский Луи Бертье
    Юзеф Понятовский
    Луи Бертье

    Тем не менее расправы с пленными и коварство Александра Фигнера ни в коей мере не отменяют тех подвигов, которые он действительно совершал. Имя отчаянного сорвиголовы было известно и в стане врагов: о Фигнере доложили самому Наполеону, и тот объявил за его голову награду. Также доложено было о доблестном офицере и императору Александру, и он пожелал лично видеть героя. К тому времени по представлению Кутузова недавний штабс-капитан уже был произведён в подполковники и причислен к гвардейской артиллерии. Во время свидания с императором Александр спросил Фигнера, какой награды он для себя желает, и тот неожиданно попросил освободить от суда своего тестя.

    Господин Бибиков незадолго перед началом войны за многочисленные упущения по службе, а главным образом, за «извлечение незаконных доходов из своего служебного положения» был отстранён от должности псковского вице-губернатора и посажен под стражу. Дело о суде затянулось только из-за начала войны, а так господину Бибикову грозило бесчестье, разорение и едва ли не сибирская ссылка. Снизойдя к просьбе героя, император обещал спасти его родственника, и 9 ноября 1812 г. подписал по-своему замечательный документ: «В уважение отличных заслуг лейб-гвардии подполковника Фигнера, зятя бывшего псковского вице-губернатора статского советника Бибикова, под судом находящегося, всемилостивейше прощаем его, Бибикова, и освобождаем от суда и от всякого по оному взыскания». Самому герою по распоряжению императора из казны выплатили 7 тыс. руб.

    Осыпанный наградами, Фигнер присоединился к армии, выступившей в заграничный поход. В Северной Германии, куда вошли русские войска, для разведки вокруг крепости Данциг был сформирован особый отряд, в который по личному приказу графа П.Х.Витгенштейна был причислен и Фигнер.

    Уже находясь в этом отряде, он вызвался пробраться в саму крепость, переодевшись в платье купца. Выдавая себя за итальянского коммерсанта, он скрытно проник в Данциг и прожил там около трёх месяцев, собирая сведения о припасах, вооружении и численности гарнизона. Но одной разведки ему, как всегда, было мало, и он попытался устроить диверсию, вызвав мятеж населения. Однако в качестве подстрекателя Фигнер потерпел фиаско — его выдали. Подозрительного иностранца допрашивал сам комендант Данцига генерал Рапп. Прямых улик против него не было, но никто в городе не мог сказать — кто этот человек и откуда он взялся. На допросах провалившийся разведчик держался твёрдо, убеждая всех, что он итальянский купец, оказавшийся в городе волей судьбы. Он выдавал себя за жителя Милана, и Рапп распорядился найти хоть кого-нибудь, бывавшего в этом городе. Ему привели настоящего миланца, которого свели на очной ставке с Фигнером. Они живо разговорились, и Александр Самойлович назвал улицу, дом и фамилию людей, у которых он жил в 1805 г., будучи в Милане. Его собеседник засвидетельствовал, что человек, с которым он разговаривал, — настоящий миланец: его язык, манеры, знание города и людей, в нём живущих, не оставляют в этом никаких сомнений. Рапп, уверившись в том, что перед ним итальянец, сменил гнев на милость и приказал его отпустить с условием покинуть город. Перед отъездом он передал «итальянцу» несколько писем, которые просил доставить в ставку Наполеона, суля коммерсанту за эту услугу солидную награду. «Коммерсант» заверил, что эти письма попадут куда надо. С донесениями Раппа он вернулся в расположение русских войск, и потом долго писал отчёт об этой опасной операции в штабе Витгенштейна.

    За «данцигскую разведку» Фигнера произвели в полковники и предложили сформировать часть для партизанских действий. Ядро отряда он составил из добровольцев разных гусарских полков и казаков, а также набрал дезертиров наполеоновской армии, главным образом испанцев, и подкрепил их волонтёрами из местных немцев. Этот сводный отряд он назвал «Легионом чести» и выступил с ним в поход. Действия легионеров отличались крайней дерзостью, полностью соответствуя характеру своего командира. Сам же Фигнер едва ли не ежедневно уходил в собственный поиск, называя эти походы «странствованиями». Он переодевался в разные костюмы, но непременно брал с собой духовое ружье, которое можно было принять за толстую палку. Кроме того, Александр Самойлович, собираясь «странствовать», запасался сладостями и игрушками, набивая ими полные карманы. Он раздавал их детишкам, с которыми быстро заводил дружбу, и они, будучи куда наблюдательнее взрослых, рассказывали «доброму дяде» всё, что примечали в округе, — тому оставалось только запоминать.

    Крестьянин увозит у французов пушку. Раскрашенная гравюра И.И.Теребенева. 1810-е гг.
    Крестьянин увозит у французов пушку.
    Раскрашенная гравюра И.И.Теребенева. 1810-е гг.

    Иной раз он наряжался крестьянином, и тогда, взяв корзину с припасами, шёл по направлению к городу, стараясь попасть к мосту или плотине. Если по ним двигались войска, он терпеливо ждал, когда они пройдут мимо него, а сам между тем производил подсчёты живой силы и вооружения.

    Несколько раз ему удавалось уводить из французского лагеря большие группы офицеров. Делал он это, виртуозно исполняя роль местного помещика, заблудившегося на охоте. С дичью у пояса и в охотничьем костюме, он выходил к кострам французского бивуака; его, конечно же, задерживали, вели к офицерам. Изъясняясь на отменном французском языке, он представлялся местным помещиком, говорил, что заплутал на охоте, пошёл на огни и вот набрёл на расположение войска. Спрашивал, в какой стороне такое-то селенье. Ему отвечали. Он говорил: «Ну, вот и здорово! Я не так уж далеко от дома», — и приглашал офицеров к себе в гости, обещая хороший ужин, доброе вино и удобный ночлег. Случалось, пойти к нему в «поместье» соглашалось до двух десятков офицеров разом. Из лагеря по лесной дороге он прямым ходом приводил их в засаду, устроенную его ребятами из «Легиона чести». Офицеров безжалостно убивали, оставляя живыми одного или двух, которых потом отвозили в штаб в качестве «языков».

    На втором году войны ему надоели и опасные проделки, и лихие налёты, а просто совершать рейды по тылам неприятеля казалось недостаточным и малоинтересным. В голове его роились великие планы: мечталось о том, чтобы проскользнуть со своим «Легионом» через Южную Германию в Швейцарию, оттуда, перевалив через Альпы, явится в Италию и поднять там мятеж, свергнуть вице-короля Евгения Боргезе и занять его место, как Кортес, Писсаро или Ермак.

    Но планам его не суждено было сбыться — слишком долго ему везло в смертельно опасных играх. Самоуверенность ли была тому виной или банальная ошибка в расчётах, только под Дассау «Легион» Фигнера, маневрируя между частями неприятеля, столкнулся с войсками из корпуса Нея, которых не ожидал там встретить. На ночёвке его «Легион чести» подвергся атаке — стоявшие на часах беспечные испанцы заснули, и их вырезали разведчики польских улан, а потому удар по лагерю получился внезапным, и фигнеровский отряд попал в окружение. Попытка прорваться из кольца не имела успеха — силы были слишком неравны. Уланы остановили их отчаянную атаку, отбросили «легионеров» назад и, контратакуя, прижали к Эльбе остатки отряда. Чтобы спастись, «легионеры» бросились в реку, пытаясь уйти вплавь. Им вслед с берега стреляли и время от времени звали вернуться. Переплыть Эльбу удалось единицам, ещё выжили те, кто вернулся к берегу и сдался в плен. От них потом и узнали, что произошло с отрядом Фигнера, сам же командир «Легиона» исчез. Тело его не было найдено ни на поле боя, хотя видели, что в бою он был ранен, ни на берегу. Нашли лишь его саблю, которую он снял с французского генерала в 1812 г. Скорее всего, он, раненый, пытался переплыть Эльбу, но не смог и утонул на самой стремнине, а тело его унесло далеко вниз по течению.

    Большинству удалых героев партизанских действий во время наполеоновских войн, ставших генералами, едва начав четвёртый десяток лет, выпала странная судьба: говоря о совершённых ими подвигах, почти не вспоминают их имён, упирая на то, что, дескать, партизанская война — дело народное, там все герои. Исключение делается разве что для Давыдова, имя которого известно более остальных, и то благодаря его незаурядному литературному дару и многочисленным знакомствам в среде выдающихся русских литераторов.

    Бедствия французов. Раскрашенная гравюра И.Хассела
    Бедствия французов.
    Раскрашенная гравюра И.Хассела

    Жестокость Фигнера, его грязные приёмы ведения войны сделали знаменитого партизана фигурой, «неудобной для упоминания». Но и о другом герое говорить было «неловко». Удалец-кавалергард, рубака и ловкий шпион, во главе своего отряда первым вошедший в Берлин в 1813 г. генерал-адъютант Александр Иванович Чернышёв в декабре 1825 г. лично арестовывал Пестеля, принимал участие в расследовании дела о заговоре декабристов, присутствовал при казни пятерых из них, и именно он приказал второй раз вешать сорвавшихся с перекладины.

    А вот Александр Никитич Сеславин по окончании войны стал требовать для себя особых почестей, казённых доходов, писал дерзкие требования царю и, не получив на них ответа, подал в отставку и поселился в своём имении Есмово в Тверской губернии. Избегая общества, Сеславин состарился у себя в деревне и мечтал лишь о том, чтобы его — «спасителя России», как он себя всерьёз называл, — похоронили бы в храме Христа Спасителя или под памятной колонной в Малоярославце. Но когда этот добровольный затворник умер 25 апреля 1857 г., не оставив прямых наследников, хлопотать об исполнении его завещания оказалось некому, и героя-партизана, прошедшего 73 сражения, получившего в них девять тяжёлых ран, похоронили на сельском погосте. Имя Сеславина было прочно забыто на долгие годы, и лишь в 1912 г., перед столетним юбилеем Отечественной войны, о нём вспомнили и заброшенную могилу со скромным памятником едва отыскали, чтобы привести в порядок.

    Валерий ЯРХО

    TopList