история сквозь литературу

Егор СЕЛИВЕРСТОВ

Александр Ефимович Измайлов

(1779 – 1831)

Раньше репутация была важна для литератора. Ныне же, во времена унитазных судилищ над сочинениями Сорокина, дурная слава — замечательный рекламный ход. А во время оно — имя, скажем, И.С.Баркова в приличном обществе и вслух нельзя было помянуть: стыда не оберешься.
В этом смысле Александр Ефимович Измайлов всё же не так пострадал. Хотя и у него не репутация, а анекдот. Причем висели на литераторе сразу два ярлыка. Одним клеймом, под стать чуть ли не барковскому, он был обязан пасквилю А.Ф.Воейкова, еще в 1814 г. упрятавшего всю российскую изящную словесность в «Дом сумасшедших» (свой скандальный памфлет автор, редкостный склочник, неоднократно дополнял вплоть до 1838 г.). Вот что выпало в сем бедламе на долю Измайлова:

Вот Измайлов — автор басен,
Рассуждений, эпиграмм;
Он пищит мне: «Я согласен,
Я писатель не для дам.
Мой предмет: носы с прыщами;
Ходим с музою в трактир
Водку пить, есть лук с сельдями...
Мир квартальных — вот мой мир».

Как и в прочих шаржах Воейкова суть уловлена довольно точно: носы с прыщами действительно имели место.

Александр Измайлов стал известным и даже популярным благодаря сатирическому роману «Евгений, или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества» (1799—1801). Сам автор не без справедливой самокритики называл потом своего первенца уродом. Роман — совершенно в духе просветительского дидактизма XVIII в. (чего только стоят фамилии главных героев — Негодяев и Развратин), написанный в грубоватой низовой манере (те же носы с прыщами), без единого добродетельного лица, что приятно отличает его от других опусов века Просвещения.
Измайлов порой до того увлекается описанием порока, что невольно начинает им любоваться. Причем это не цинизм натуралиста, а веселое любопытство жадного до впечатлений бытоописателя.
А уж когда в 1805 г. он обратился к главному и любимому своему жанру — басням, то мир квартальных и водки с сельдями раскрылся во всей красе.

Позже Белинский, обозревая допушкинскую эру словесности, отметил, что басни Измайлова возмущают эстетическое чувство своей тривиальностью, зато некоторые отличаются истинным талантом и какою-то мужиковатою оригинальностью.
Разумеется, напрашивались аналогии и с «мужиковатым» баснописцем №1 — дедушкой Крыловым (тоже, кстати, героем анекдотов той поры — по части обжорства и неряшливости). Но это сравнение было не в пользу Измайлова. Вигель писал: Крылов умел облагораживать простой язык, а этот (Измайлов) сохранял ему всю первобытную нечистоту. Одним словом... это был Крылов навеселе, зашедший в казарму, в харчевню или в питейный дом.
Абсолютно ту же мысль, почти слово в слово, но со свойственной ему убийственной лаконичностью выразил ехидный Вяземский: баснописец Измайлов — подгулявший Крылов.
Как приклеился к Измайлову ярлык писатель не для дам, так и словцо подгулявший до сих пор сопровождает его по страницам комментариев.
Но тут не Вяземский виноват, а сам Александр Ефимович оконфузился.

Будучи с 1818-го издателем журнала «Благонамеренный», выпускал он его очень неаккуратно — книжки запаздывали месяцами, к подписчику часто приходили сдвоенные и даже строенные номера, а то и вовсе не приходили.
Историки замечают: нужно удивляться благодушию тогдашней публики и долговечности издания, продержавшегося при таких условиях почти девять лет.
Спасало то, что к своей безалаберности издатель относился с добродушно-циничным юмором, не считая зазорным объясниться за невыход очередного нумера прямо с читателем на страницах журнала так:

Как русский человек, на праздниках гулял,
Забыл жену, детей, не только что журнал.

Всё ясно: как русскому человеку на празднике не погулять? Но лицеистам-либералам палец в рот не клади. Вот и Боратынский вывел Измайлова под именем Сапайлова:

«Тобой предупрежден листов твоих читатель,//
Что любит подгулять почтенный их издатель».

Дело оставалось только за Пушкиным. А у него-то с Измайловым были свои эпиграмматические счеты. Пушкинское стихотворение 1825 г. «Приятелям», посвященное литературным врагам: «...выберу когда-нибудь любого: // Не избежит пронзительных когтей...», Измайлов неострожно кольнул в анонимной заметке. Пушкин отреагировал моментально — эпиграммой «Ex ungue leonem» («По когтям узнают льва»):

Недавно я стихами как-то свистнул
И выдал их без подписи моей;
Журнальный шут о них заметку тиснул,
Без подписи ж пустив ее, злодей.
Но что ж? Ни мне, ни площадному шуту
Не удалось прикрыть своих проказ:
Он по когтям узнал меня в минуту,
Я по ушам узнал его как раз.

А позже Александр Сергеевич окончательно увековечил для потомков память журнального шута (добродушный Измайлов не обиделся), свистнув в «Онегине»:

Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным» в руках!

Опять пришлись к месту пресловутые дамы, а в «Примечаниях к Онегину Пушкин счел необходимым язвительно уточнить: журнал, некогда издаваемый покойным А.Измайловым довольно неисправно. Издатель однажды печатно извинялся перед публикою тем, что он на праздниках гулял.

Вообще-то, на современный слух «Благонамеренный» — название пародийное, чем-то напоминающее фамилию персонажа Салтыкова-Щедрина. Между тем, журнал Измайлова изначально мыслился как издание серьезное — орган печати Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, выпестовавшего сочинителей третьего и даже четвертого ряда русской литературы. Однако при всей своей беспечности и балагурстве Измайлов всерьез интересовался социальными вопросами: в «Благонамеренном» был отдел благотворительности.

Уже в XX в. исследователи попытались отмыть пятно позора с недамской репутации Александра Ефимовича, уверяя, что среди литераторов начала XIX в. он был самым целомудренным, считавший излишне сладострастными даже стихи Боратынского и Дельвига. И вообще это был верный супруг, нежный отец и даже пылко-честный гражданин: дослужившись в 1826-м до поста вице-губернатора Твери, Измайлов со всей решимостью сатирика напустился на тверские злоупотребления, взяточничество и т.п. Он восстановил против себя всё местное начальство и дворян, сочиняя басни про здешние порядки, начальствующих лиц и учреждения. А его стихотворение «Инструкция жене моей, тверской вице-губернаторше» распространилось в списках по всей России.
Участь Ювенала на госпосту всегда печальна, особенно в русской провинции (как не вспомнить того же Салтыкова): тверские дворяне подали на Измайлова жалобу, и его вице-губернаторство на Волге закончилось.

Историкам литературы едва ли удастся доказать, что сей персонаж комментария к «Онегину» — писатель для дам. Да и редкие дамы XXI в., за исключением, пожалуй, дотошных студенток-филологинь, добредут до забытых басен Измайлова. И совсем уж мало кто вспомнит, что и Пушкин кое-чем обязан Измайлову: именно благодаря первенцу-уроду Александра Ефимовича — роману «Евгений Негодяев» — название «Евгений Онегин» было для первых его читателей вполне говорящим. Но ныне — увы! — вопрос о смысле названия «Евгения Онегина» звучит почти анекдотически.

Новые времена — новые анекдоты.