урок толерантности

Н.Л.БЕРЕЗИНА^*

Мой первый урок толерантности

А. де Сент-Экзюпери

Вынесенная в эпиграф мудрая мысль любимого с детства писателя помогла мне преодолеть самый первый и (как я сейчас понимаю) самый коварный барьер в моей учительской судьбе. Это было так давно... Почти пятнадцать лет тому назад... Я открываю дверь, за которой меня ждет мой самый первый четвертый класс (как оглушительно стучит сердце даже сейчас — от одного воспоминания), а мне навстречу устремляются пятнадцать пар любопытнейших глаз. Это — самое первое удивление. Почему-то сначала я увидела именно глаза — такие разные... Потом, через долгое мгновение, прорезался звук, какой-то неясный шум или гул. Или это в ожидании стучали наши сердца?
Сдерживая волнение, почему-то избегая вглядываться в отдельные лица, поприветствовав и усадив ребят, прошла к столу, раскрыла журнал и... Никогда не думала, что список класса может произвести такое впечатление... Амбарцумян, Бевз, Верига, Гайдук, Кодряну, Чапаров, Копа, Шехмейстер, Ткебучава, Абдуллаев, Яницкий, Петрявичус...
Булат, Камилла, Айша, Тимирбекхан, Илона, Изольда, Айгуль, Рубен и Рубин, Арслан, Надира, Мадина, Ратмир, Серик, Гаяне, Ежи, Камал и Кемаль, Натан, Ленуца и Мариуца, Янечка, Симон и Рамонт — их имена завораживали слух, и это только те, которые было нетрудно запомнить и произнести.
Но я очень старалась и потому, наверное, помню их до сих пор. Казалось, что на шестидесяти квадратных метрах классной комнаты собрались дети всех народов нашей страны (тогда еще СССР). А ведь дело происходило в одном из дальних сел Астраханской области, куда я, сопровождаемая ироническими усмешками знакомых, отправилась по добровольному выбору распределения.

Может сложиться впечатление, что это было село с преобладанием мусульман. Ничего подобного. Просто более пестрого хоровода наций, чем в городах и селах Нижнего Поволжья, вы не встретите нигде, поверьте. Ну где вы еще увидите бабушку-казашку, резво тараторящую на одном из местных диалектов — смеси русского и украинского?
Я родилась и выросла в Астрахани, много ездила по городам бывшего СССР, поэтому могу судить достаточно объективно. Я уверена, что сочувствие к беженцам, вынужденным переселенцам и мигрантам — естественное состояние души астраханцев.
Национальный состав нашей области настолько разнообразен, что невольно вызывает уважение. Задумайтесь...
В провозглашенное идеологами коммунизма содружество наций сейчас верится с трудом, об этом много говорили, еще больше напыщенно писали... Проблема толерантности не возникала. Ведь у нас якобы никогда не было межнациональных конфликтов. Конечно, на самом деле мы просто закрывали на них глаза и ни о какой толерантности не вспоминали…
В справочных изданиях и словарях толерантность определяется как «терпимость к чужим мнениям, верованиям, поведению». По сути своей понятия толерантность и терпимость синонимичны. Оба они применимы к взаимоотношениям различных народов, наций и религий.
Толерантность неизменно является признаком уверенности в себе, в своих позициях. Терпимость издревле считалась признаком высокого духовного и интеллектуального развития отдельной личности и общества в целом.
Истинная толерантность предполагает — в идеале — объединение людей на основе общих ценностей (всеми признаваемых — несмотря на возможные и неизбежные различия).
Каждый день по всему миру сотни тысяч, миллионы людей покидают привычную среду обитания, насиженные места, могилы предков, спасаясь от последствий военных столкновений, природных и экологических катастроф, от явного и скрытого геноцида. Мы понимаем, что таким людям следует помогать, ибо помощь слабому, хлеб для голодного и кров для бездомного — это наш долг, причем в первую очередь — долг перед собственной совестью.
Однако сочувствие и толерантность — понятия разные и не всегда полностью совпадающие. О настоящей толерантности стоит говорить тогда, когда общество не только принимает, но и использует себе на благо культуру, исторический опыт, традиции других народов.
Стоит задуматься о том, что люди, сменившие место жительства, — не только объекты помощи, но и живой источник, способствующий духовному возрождению общества, в которое они вливаются. Такое обогащение и взаимообогащение происходило во все времена и у всех народов, в том числе и у обитающих в России.

Убеждена, что именно в школе закладываются основы будущей интеграции мигрантов в принявшее их общество. Здесь же, сколь это ни прискорбно, может сформироваться и негативная оценка процесса, которая ведет к дискриминации, конфронтации и конфликту.
Мои первые уроки толерантности мне дали упоминавшиеся уже четвероклассники. Невольно, даже не задумываясь о результатах, они на страницах своих творческих работ (которые обязательно читались в классе) рассказывали о традициях своих народов, об особенностях культуры, праздниках, значениях имен, приметах и верованиях.
Рассказчик всегда мог рассчитывать на внимание благодарных слушателей. А сколько заинтересованных вопросов возникало потом! Какой активный обмен мнениями следовал уже за гранью урока!
Раскрыв глаза и души, мои ученики взаимно обогащались в процессе обычного (на первый взгляд) общения. Каждый школьный праздник был немыслим без разноязыких концертных номеров. Песни узнавали по первым аккордам, и зал начинал подпевать. И какое имело значение, звучала ли русская «Милая мама», черкесская «Си нана даха» или башкирская «Ой, бала, бала», — все понимали, что поется о главном — о любви, о маме — словом, о самом дорогом. А какой успех имели недели национальной кухни!

И вот вся эта идиллия была нарушена одним лишь коротким, но звучным, как выстрел, словом — Карабах! Мальчик-азербайджанец Арсен был похож на маленького взъерошенного ежонка. (Интересно, подумалось тогда, а ежики могут быть взъерошенными?)
Его семья, потеряв в те трагические дни отца и младшую дочь, в поисках поддержки приехала к дальним родственникам. С появлением Арсена в классе повисло непонятное напряжение; ребенок просто излучал неприязнь и настороженность. Даже простое обращение к себе по имени он воспринимал как прелюдию к попытке задеть, обидеть, унизить.
Напряжение всё возрастало... Арсен откровенно не шел на контакт, избегал общения, лишь криво усмехался в ответ на мои почти робкие вопросы о том, что бы он хотел рассказать нам в своем сочинении (ведь не будешь же требовать от ребенка, недавно пережившего потерю близких, рассказывать о праздниках в семье).
Гроза разразилась внезапно (ее ждешь, но она всегда — внезапно). Девочка-армянка (это уточнение неслучайно) читала на уроке развития речи свое сочинение, весь класс улыбался, слушая смешные истории из жизни ее дружной многодетной семьи, о том, как вечерами поет народные песни мама, как папа, начисто лишенный музыкального слуха, пытается ей подпевать, как забавно это у него выходит, но дети сдерживают смех, давая возможность отцу получить удовольствие от своего вокала, и только младшая сестренка, совсем дитя, не выдерживает и заливисто хохочет, но папа не обижается, он улыбается чуть смущенно и обнимает шалунью, щекоча ей лицо пышными усами...
Почему я так запомнила это сочинение? Просто девочке не удалось прочитать его до конца.
Мы все были увлечены и не заметили, что происходило с Арсеном. Он вскочил и выбежал к доске так стремительно и неожиданно, что никто ничего не понял. И только когда он, резко оттолкнув девочку, вырвал тетрадь с сочинением и стал рвать ее на клочки, все опомнились и загалдели. Я сама, переполненная благородным педагогическим негодованием, возмущенно спросила: «Что происходит? Как тебе не стыдно, Арсен!»
Эта картина до сих пор у меня перед глазами... Он стал еще больше похож на ежонка (если только ежата умеют сжимать кулаки в бессильной злобе и смотреть с такой ненавистью), голос звучал почти хрипло, такое было в нем напряжение: «Моя сестра погибла... а эта армянская... (дальше шло нечто нецензурное, звучавшее не по-русски, но почему-то понятное всем и без перевода) будет петь песни и смеяться? Моя сестра тоже любила петь и тоже смеялась, когда папа щекотал ее усами... А теперь их нет и не будет никогда!
Они всего лишь пошли за хлебом... Зачем она увязалась за отцом... Им никто не помог, они просили о помощи, она, наверное, так плакала... Когда она раньше плакала, я готов был растерзать всех... Наши соседи были такими добрыми и приветливыми людьми... Раньше... И никто, никто не вышел и не помог. Я ненавижу их и вас всех! Вы все притворяетесь!»
Видимо, эмоциональный всплеск был слишком велик — Арсен внезапно замолк и сник. Молчание, повисшее в классе, невозможно сравнить ни с чем. Даже испуганная Мадина уже не всхлипывала, а смотрела на Арсена, широко раскрыв и без того огромные глаза. Он опустил голову и тяжело, как после долгого бега, дышал.
Рука непроизвольно потянулась к его «колючей» макушке — он вздрогнул, но не отшатнулся... (А он оказался совсем не колючим, просто непослушные вихры никак не желали лежать смирно.) «Милый, у Мадины тоже есть старший брат, и он тоже переживает, когда она плачет... Мне кажется, он бы мог понять твои чувства. Твоя потеря невосполнима», — мне было невыносимо трудно, почти невозможно подобрать слова, казалось, еще немного — и я сама заплачу от бессилия.
И тут мне на помощь пришел похожий на медвежонка Руслан (обычно самый спокойный и молчаливый), он прокашлялся и сказал: «Послушай, брат! У тех негодяев не было национальности, они не люди — звери. Армяне не виноваты в том, что произошло. А твои соседи... Теперь мы твои соседи! Если кто обидит — скажи мне, договорились?» А Иван Цапко — самый сильный в классе — тут же добавил: «Пусть только попробуют!»
Им, маленьким, искренне верилось, что они в состоянии противостоять любому злу, насилию, несправедливости, национальной розни и неприязни... Хотя бы в масштабах своего села.

Гроза прошла, но тревожный осадок остался... Арсен, казалось, теперь уже влился в нашу школьную семью, но я опасалась; слабо верилось, что так легко и бесследно прошел тот взрыв. В его глазах всё еще были колючки, так поразившие меня при первой встрече.
И тут новая трагедия потрясла всех — землетрясение в Армении. Мы не отрывались от экранов телевизоров, оцепенев от этого поистине вселенского горя; это даже сопереживанием не назовешь — мы испытывали почти физическую боль. На потемневшие от горя лица армян-соседей было тяжело смотреть. Они все были из Спитака, там у них оставалось немало родных и близких. А теперь...
Огромные заплаканные глаза Мадины, сжатый рот Тофика, сведенные брови Рубена — это всегда со мной.
Прошло время, и в семью Мадины пришла радость (не затмившая, конечно, горя, но смягчившая его). Привезли единственное, что осталось от многочисленной семьи ее дяди, — его малолетнюю дочь Изольду (армяне любят своих детей до такой степени, что часто дают им красивые и изысканные имена).
Только чудо спасло эту семилетнюю девочку, но это отдельная история. Она молчала... Не хотела или не могла говорить ни по-армянски, ни по-русски. Наши жизнерадостные первоклашки суетились вокруг нее первое время, а потом отстали, видя ее огромные глаза, казалось, навсегда наполненные непролитыми слезами.
Так она и бродила по школьному двору в одиночестве, пока к ней не подошел... Арсен. Я не видела, как он взял ее за руку, как они уходили в сторону Ахтубы, не слышала и никогда не узнаю, что именно он ей говорил. Но я видела ее глаза после того, как они вернулись. И этого было вполне достаточно.
Боль, конечно, не ушла сразу и насовсем, но она нашла выход. Изольда заговорила. Сначала тихо, потом увереннее. Арсен радовался так, словно это он научил девочку произносить слова. В каком-то смысле так оно и было.
А когда Изольда впервые запела на одном из школьных концертов, Арсен, сидя в зале, смотрел ей в рот и повторял каждое слово.
Мне казалось, что поется не соло, а дуэт...

Прошло уже немало лет, я вернулась в Астрахань, работаю в билингвальной гимназии, в 1999 г. стала победителем городского конкурса «Учитель года», искренне горжусь своими нынешними учениками и выпускниками. Словом, моя учительская судьба сложилась вполне удачно. Но я всё чаще думаю о том уроке толерантности, который подарили мне мои первые ученики. Может быть, именно с него всё и начиналось...
Знаете, что, на мой взгляд, самое страшное в жизни учителя? Хоронить своих учеников... Я испытала эту боль неоднократно и никому ее не пожелаю. Мальчики, которых я учила добру и терпению, любви и состраданию, пониманию и сочувствию на примерах лучших образцов русской литературы... Мальчики, писавшие мне потом письма, начинающиеся словами «Дорогая и любимая»... (они были младше меня всего-то на пять лет — мои первые выпускники).
Эти мальчики потом возвращались домой к своим мамам в цинковых гробах...
Вот я и думаю, тому ли я их учила? Тому ли сейчас учу своих нынешних учеников? Может, нужно было объяснить, как крепче держаться за свою жизнь, как ловчее подставить другого, как лучше спрятаться за чужую спину, как выжить, в конце концов, в этой бессмысленной вражде когда-то «братских» народов? Но мое сердце, сжимаясь от невысказанной боли кричит: «Я не умею, не могу учить всему этому, да и не хочу!»
И, если количество добра, переданного моим ученикам, умножилось на количество человек в классе, если оно отозвалось в их сердцах и перешло к кому-то еще, возможно, увеличится общая масса взаимной терпимости, уважения и желания понять другого в этом мире?
Мне так хочется верить в это.

---

*Н.Л.Березина — учитель русского языка и литературы гимназии № 4 г. Астрахани.