© Данная статья была опубликована в № 13/2002 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 13/2002
  • Катастрофа в Росси

    исследования

    Чарльз ИСДЕЙЛ

    Катастрофа в России

    Книга английского историка Чарльза Исдейла «Наполеоновские войны», фрагмент из которой мы предлагаем вниманию читателей, представляет попытку в очередной раз по-новому осмыслить историю грандиозных потрясений, охвативших Европу в период гегемонии Франции в начале XIX в.
    Обращаясь к событиям 1812 года, автор подвергает сомнению народный характер Отечественной войны, т.е. определение, ставшее хрестоматийным и вроде бы не нуждающимся в доказательствах. Впрочем, доказательная сила доводов английского исследователя — в том виде, в каком она предстает на нижеследующих страницах, — вряд ли достаточна, чтобы кардинально изменить нашу точку зрения на причины гибели наполеоновской армии в России.
    Куда более весомы рассуждения о заблуждениях французского императора, построившего план кампании на соображениях о заключении мира «с позиции силы». Эти предположения, оказавшиеся до известной степени правильными в отношении Австрии и Пруссии, уже были опровергнуты в Испании, однако Наполеон не принял во внимание собственный негативный опыт, продолжая исходить в своих умозаключениях из ложных предпосылок.
    Образно говоря, две империи — Россия и Франция — играли в разные игры по различным правилам. Именно такое предположение лежит в основе анализа, с которым выступает британский историк.

    Хотя власть Наполеона во Франции, а на самом деле и в остальной части Европы, была хрупкой, ей пока что ничего серьезно не угрожало. Эту ситуацию изменила имевшая разрушительные последствия русская кампания 1812 г., и именно события этой кампании породили миф о том, что Первую империю уничтожила «народная война». Однако на самом деле на этот довод трудно опираться. Расчет Наполеона на победу в России строился единственно на уничтожении основной массы русской регулярной армии, сохранив при этом достаточную силу, чтобы вынудить Александра заключить мирный договор (поскольку вооружение крепостных крестьян и формирование из них настоящего народного ополчения, с политической и социальной точки зрения, представлялись совершенно немыслимыми). На практике из этого следовало, что победы удастся добиться, как планировал Наполеон, относительно недалеко от границы, так как поход в глубь страны неизбежно привел бы к таким потерям, которые в конечном счете сделали бы вторжение совершенно бессмысленным. Если победа русских действительно была обусловлена участием народа в войне, то, следовательно, надо доказать, что оно сыграло основную роль в отсутствии нового Фридланда где-то на западной границе.
    Доказательства существования «народной войны» в России, по крайней мере на первый взгляд, представляются совершенно неотразимыми. Во-первых, Александр ответил на французское вторжение рядом проникновенных обращений к народу, например от 18 июля, гласившим: «Мы призываем все наши гражданские и религиозные общины к сотрудничеству с нами во всеобщем восстании против мирового тирана». Эти воззвания были поддержаны отрежиссированными мероприятиями, примерами которых служат собрания купечества и дворянства, созванные, когда Александр приехал в Москву в июле 1812 г., не говоря уже об общем изменении атмосферы режима.
    Начиная с 1801 г. в России возобновились нескончаемые споры между «западниками», видевшими решение российских проблем в применении западных образцов правления и общества, и «славянофилами», которые считали, что Россия должна искать спасение в собственных традициях и установлениях, причем до сих пор Александр находился под влиянием именно первой тенденции. Но, когда царь разорвал отношения с Наполеоном, славянофилы вернулись в фавор: Сперанский в марте 1812 г. был отправлен в отставку, а его место занял адмирал Алексей Шишков, вдобавок назначение на пост московского губернатора получил граф Федор Ростопчин. Оба они, ярые противники Сперанского, были одержимы идеей защиты дворянства и охраной русских языка и культуры от того, что они считали разлагающим западным влиянием, и солидаризировались с набирающей силу романтической традицией, имеющей глубокие корни в православной религии. Под их влиянием традиционализм вновь вошел в моду, при этом предпринимались попытки изгнать из общества просвещенную мысль и раздуть патриотизм до горячечного уровня, вдобавок сам Александр, в муках переживавший обращение к религии, всё время демонстрировал свою верность православной Церкви, войну же изображали как священный крестовый поход. Более того, 20 августа «германца» Барклая де Толли заменил князь Михаил Кутузов, ставший командующим всех войск, противостоящих Наполеону. Кутузов может служить идеальным примером духа подлинно «русской» войны (в молодости он служил у выдающегося генерала, Александра Суворова, бывшего защитником специфически русского способа ведения войны, основанного на «культе штыков»).

    В.Верещагин "Не замай, дай подойти"
    В.Верещагин
    "Не замай, дай подойти"

    Итак, с самого начала режим изображал войну как патриотическую битву и старался тем или иным способом умиротворить общественное мнение, которым, более того, перестали пренебрегать (причем это заключалось не только в демонстрации большого внимания к нему во время непрерывного отступления первых двух месяцев кампании, но и на назначение Кутузова Александра заставили пойти народные требования). А насколько искренний отклик находило всё это у населения? В среде элиты война, несомненно, привела к значительному подъему патриотического духа. Так, в санкт-петербургских театрах освистывались французские пьесы, дворяне стали избегать разговоров на французском языке (применение которого до того было обычным), а события кампании неустанно обсуждались в классных комнатах и гостиных. Вскоре появилась и значительная материальная поддержка. Определенное число молодых людей записалось в патриотические добровольческие части, московские купцы поклялись выделить больше двух миллионов рублей деньгами, а дворянство жертвовало огромные суммы в виде столовых принадлежностей из драгоценных металлов и ювелирных изделий и «давало» многие тысячи крепостных для службы в армии и ополчении. Всего этого, вероятно, и следовало ожидать — дворянство было напугано тем, что Наполеон освободит крепостных крестьян, а православная Церковь питала неослабную вражду к французскому «атеизму» — ну а что же народ? И здесь есть определенные свидетельства, говорящие о реальном вовлечении его в войну. В армии русский Кутузов был, безусловно, гораздо более популярен, чем такие, как Барклай, «германцы», к тому же необычайную жестокость, повсеместно проявляемую войсками, вероятно, можно истолковать как свидетельство вновь обретенного патриотического воодушевления. А что касается простого народа, то мадам де Сталь утверждала, что крестьяне «с воодушевлением идут в добровольцы», при этом их хозяева «выступают лишь в роли их представителей» при отправке на службу. Между тем огромные толпы приветствовали царя, когда он в июле приехал в Москву, а эвакуацию из столицы два месяца спустя подавляющего большинства ее населения под угрозой занятия ее французами можно совершенно справедливо отметить как не имевшую ранее параллелей в европейской военной истории. И еще несомненно, что особенно на последних этапах кампании, по крайней мере, некоторые крестьяне действительно брались за оружие и страшно мстили тем захватчикам, которые, к своему несчастью, попали к ним в руки.
    Тем не менее, несмотря на всё это, данные свидетельства вызывают определенные сомнения. Если русская армия храбро сражалась, то здесь нет ничего нового — русские армии славились своей отвагой и способностью быстро восстанавливать силы еще в XVIII столетии. Русские войска, конечно, чрезвычайно выросли численно в 1812 г., но это в целом было достигнуто путем принуждения: интенсивно использовалась традиционная система воинской повинности (указы, определяющие, сколько «душ» подлежит направить в рекруты на каждую сотню крепостных), причем в 1812 г. было предписано проведение не менее трех таких наборов в армию, воинская повинность также использовалась для того, чтобы собрать в конечном итоге 223 000 ополченцев, призванных на службу в недавно сформированное ополчение (более того, дворяне, отдавая многочисленных крепостных в армию и ополчение, никоим образом не упускали из виду своекорыстные интересы, продолжая, как и раньше, использовать военную службу как способ избавиться от ленивых, бестолковых и причиняющих беспокойство работников). Ничего интересного в этом отношении мы не найдем в 8 добровольческих егерских полках, 47 новых казачьих полках и 9 полках татар, калмыков, башкир и прочих рассортированных по группам кочевников, которые появились в 1812 г. Егеря явно происходили из состоятельных слоев населения, а казаки — либо из того же источника, либо из свободных крестьян, которые так и назывались.
    Что же касается татар и им подобных, то они в действительности были племенными наемниками, не имевшими никакого чувства солидарности с Россией. Всё это можно сказать и в отношении крепостных крестьян, ведь этот, да простит нам мадам де Сталь, набор на военную службу (как и раньше, на полный срок, двадцать пять лет) встречался в лучшем случае с пассивным неохотным согласием, а в худшем — с открытой враждебностью. Он не только продолжал порождать всеобщие жалобы, в декабре 1812 г. вспыхнули серьезные волнения в полках ополченцев, набранных в Пензенской губернии. Да и враждебное отношение к крепостному праву никуда не делось: многие крепостные не только поджидали Наполеона с петициями о его отмене, но и поднимали внушительные восстания против местных помещиков в Литве, а также в окрестностях Витебска и Перми. Более того, даже когда крепостные брались за оружие, остается вопросом, двигало ли ими чувство патриотизма: как в Калабрии, да и, конечно, в Испании, нельзя сбрасывать со счета как весьма правдоподобные причины грабеж, самооборону, желание отмщения и обычную нищету. А если у крестьян был выбор, то они, видимо, скорее держались в стороне от войны и уклонялись от участия в действиях, по своему характеру напоминающих тактику «выжженной земли», на которые обычно ссылаются как на третий главный элемент этой мнимой «народной войны». Так, хотя деревни, безусловно, разрушались, урожай сжигался и отравлялись колодцы, всё это было по большей части делом рук казаков и регулярной армии (когда французы прорывались в районы, где не проходили отступающие русские, всё это зачастую оказывалось нетронутым). Следовательно, утверждения о массовой народной поддержке войны против французов явно остаются спорными.
    Да и сам режим вряд ли бы с восторгом отнесся к стихийному народному ополчению. В одном из воззваний Александра было четко сказано: «Я поручил организацию набора рекрутов дворянам всех губерний». Поскольку дворяне боялись восстания холопов, народ следовало держать в узде; так, Ростопчин даже приветствовал то, что основную массу ополченцев пришлось вооружить пиками, по той причине, что это оружие «никуда не годится и безобидно». Более того, крестьян из окрестностей Москвы, взявшихся за оружие, чтобы противостоять французским фуражирам, местные дворяне обвиняли в том, что они бунтовщики. На самом деле, даже имущим сословиям не давали никакой возможности высказать свое мнение: когда Ростопчин узнал, что некоторые московские дворяне хотят поговорить с Александром о борьбе за победу, он осудил их инициативу как «дерзкую, предосудительную и опасную». Поэтому, при рассмотрении партизанской войны, которую вели русские во второй половине кампании, мы обнаруживаем, что, хотя отдельные офицеры несомненно подталкивали крестьян к восстанию, ее основной силой был совсем не народ, а казаки и регулярная кавалерия.

    Наполеон на Поклонной горе
    Наполеон на Поклонной горе

    Даже если оставить в стороне все эти сомнения, всё равно окажется, что «народная война» почти не играла роли в разгроме Наполеона. Как будет показано, Наполеон, вероятно, уже почти проиграл войну к тому времени, когда он дошел до Смоленска, и уж точно проиграл ее, когда добрался до Москвы. Если это так, то рассматриваемый вопрос в целом теряет смысл. Ведь не только крестьяне, как представляется, не оказывали почти никакого сопротивления до того, как «великая армия» подобралась к Смоленску, при этом призывы православного режима не имели никакого значения для католиков и евреев, населявших западные пограничные территории, но, хотя Александр призвал в армию много солдат, они в большинстве своем попали в армии довольно поздно: к Бородинскому сражению в войсках, противостоящих Наполеону, было не более 25 000 новобранцев и примерно 15 000 сформированного ополчения.
    Так почему же тогда Наполеон потерпел неудачу? Когда 24 июня разразилась война на бумаге, шансы на быструю победу казались очень высокими. Не считая главным образом прусских и австрийских армий, которые Наполеон развернул, чтобы прикрыть свои фланги, у него было не меньше 375 000 человек, сосредоточенных на реке Неман на фронте длиной семьдесят пять миль между Ковно (Каунас) и Гродно, и еще 80 000 человек в резерве в тылу, при этом общая численность всех имевшихся у него войск доходила до более чем 600 000 человек. Этим силам противостояло не более 175 000 русских, поддерживаемых лишь разношерстным собранием учебно-запасных формирований (хотя при этом крупные подразделения регулярных войск, высвобожденные недавними дипломатическими соглашениями со Швецией и Турцией, медленно двигались в Белоруссию). Русские силы были развернуты в две армии на очень широком фронте, не было никакого порядка в командовании ими, принятый стратегический план оказался в своей сущности негодным, и не было никаких оснований считать, что качество армии хоть сколько-нибудь лучше, чем при Аустерлице или Фридланде. Но, несмотря на это, быстрой победы, на которую рассчитывал Наполеон, добиться не удалось. «Великая армия», сдерживаемая плохими дорогами, не отвечающей требованиям рекогносцировкой — французская кавалерия вскоре начала табунами валиться у обочин дорог, при этом некоторые соединения к началу июля потеряли четверть лошадей, — командирами, попавшими в непривычную ситуацию, и, в сущности, своим размером, двигалась необычно медленно. Да и сам Наполеон был уже не тот динамичный руководитель, как в молодости, всё больше полнел и довольно неважно себя чувствовал.
    Следствия всего этого были предсказуемы. Русским, не менее трех раз ускользнувшим от охвата французами, наконец удалось сосредоточить свои войска в Смоленске, предоставив «Великой армии» медленно тащиться по их следу. А по мере продвижения Наполеона началось разложение его войска. Во-первых, неблагоприятную роль играла погода, поскольку периоды жуткой жары перемежались обильными ливнями. Во-вторых, логистическая ситуация вскоре превратилась в хаос, поскольку воинские части обгоняли свои продовольственные обозы и обнаруживали, что бедные, редконаселенные пограничные области, к тому же опустошенные отступавшими русскими, не могли удовлетворить их потребности. В результате из 375 000 человек, собранных Наполеоном, к моменту достижения окрестностей Смоленска было потеряно примерно 100 000 человек из-за болезней и дезертирства, вдобавок еще 90 000 человек пришлось выделить на охрану линий сообщения императора с границей. Оставалось лишь 182 000 строевых войск, а потери лошадей в кавалерии и тягловых животных соответственно, были еще тяжелее. Но, как бы то ни было, не всё было потеряно. Хотя обеим русским армиям наконец удалось соединиться в Смоленске, они по-прежнему насчитывали не больше 120 000 человек и к тому же находились почти в таких же стесненных обстоятельствах, как и французы. Короче, тяжелый удар еще мог оказаться решающим, поскольку, если бы защитники Смоленска — основная часть русской армии — были разбиты, появлялись шансы на то, что Александр всё же пойдет на мир, так как настоящая мобилизация народа, необходимая для замены регулярных частей, была совершенно невозможной.
    Но, на самом деле, победы при Смоленске не последовало, причем Наполеон и его старшие командиры проявили еще большую неумелость в том, что позволили русским оторваться от их численно превосходящих сил и отступить на восток. Вместе с ними, вероятно, улетучился последний шанс Наполеона на победу. Поскольку Александр по-прежнему отказывался пойти на мир, у императора не оставалось никакого выбора, кроме как продолжить поход в расчете, что, угрожая Москве, он всё же сможет вынудить русских к решающему сражению. Надежды на него, однако, почти не было, поскольку шансы императора на решающую победу стали еще меньше после того, как последовавший марш на 280 миль на восток добавил к 20 000 человек, потерянных в Смоленске, еще 16 000, которых он был вынужден выделить для охраны своих коммуникаций. А связано это было, в частности, с тем, что «Великая армия» впервые начала сталкиваться с нерегулярным сопротивлением. К тому времени, когда Кутузову пришлось принять решение о сражении при Бородине, шансы его выросли еще выше: теперь армия Наполеона насчитывала не более 130 000 человек.
    Даже тогда дешево доставшаяся и сокрушительная победа могла бы еще принести успех, и в какой-то момент казалось, что это вновь во власти императора, поскольку Кутузов не только развернул свою армию в такой позиции, что ей угрожала смертельная опасность быть обойденной с флангов с юга, отрезанной от Москвы и окруженной на берегу Москвы-реки, но и так расположил свой командный пункт, что это было по меньшей мере странно. Однако, к его счастью, в этот раз военное искусство Наполеона оказался на еще более низком уровне. Во-первых, не имея на то никаких разумных причин, император отверг план стратегического окружения левого фланга русских и вместо этого остановился на серии массированных фронтальных атак, которые требовали предельного напряжения сил от его измотанной и деморализованной армии и не могли не привести к тяжелым потерям, в частности потому, что после безмятежных дней 1805—1807 гг. французская тактика претерпела значительные изменения. Так, поскольку рядовой состав комплектовался новобранцами, появилась тенденция к применению грубой силы вместо мастерства: теперь французы обычно атаковали огромными дивизионными колоннами, которыми было трудно маневрировать и которые являли собой прекрасную мишень для артиллерии противника, — а русская артиллерия славилась хорошей прислугой, крупными калибрами и многочисленностью.

    Смоленск после штурма
    Смоленск после штурма

    При таком плане сражения победить можно было в единственном случае — если удастся посеять панику в рядах русской армии. Но можно было ожидать чего угодно, только не этого: не говоря уже об усилиях Кутузова внушить солдатам горячие религиозные и патриотические чувства и о том, что позиция русских была столь тесной, что солдаты буквально не могли пошевелиться, русские войска были доведены до такого звероподобного состояния, что они просто не могли бежать по своему почину — как писал свидетель-британец: «У них, взятых из рабства, нет и мысли о том, чтобы действовать по своему разумению, когда рядом кто-нибудь из начальства». Вследствие этого французы столкнулись с упорнейшим сопротивлением. За яростными атаками следовали еще более яростные контратаки, основные позиции по несколько раз переходили из рук в руки, и даже видавших виды наблюдателей потрясла свирепость схватки. Однако постепенно даже русских удалось пересилить, и к полудню их линия фронта начала давать трещины, вследствие чего Наполеона несколько раз просили бросить в бой 18 000 человек Императорской гвардии, составлявших его последний резерв. У императора, рассчитывавшего только на решающую и сокрушительную победу, не было другого выбора, кроме как ввести в сражение всех солдат, которыми он располагал, но он, настроенный на то, чтобы в целостности сохранить на будущее хотя бы одно соединение, не сделает этого, хотя просто 18 000 человек вряд ли имели бы какое-нибудь значение, если бы в тот момент не удалось полностью разгромить русских. Было ли дело в том, что император устал и был болен, но он явно либо безнадежно ошибся в оценке реальной ситуации, либо его просто оставило мужество.
    Ранним вечером сражение постепенно приблизилось к концу, поскольку французам удалось выбить русских со всех занимаемых ими позиций и нанести ужасающий урон большей части их формирований. Пали двадцать три генерала, примерно 44 000 убитых и раненых, множество солдат, отбившихся от своих частей, артиллерия осталась без боеприпасов и в значительной мере лишилась материальной части, а уцелевшие выбиты из колеи и измотаны. Но и французы были не в лучшей форме. Их потери составляли не меньше 28 000 человек, и они тоже были совершенно обессилены. Хотя, может быть, еще одного усилия хватило бы, чтобы разгромить Кутузова, но ему фактически удалось ускользнуть и организовать более или менее упорядоченное отступление.

    Д.Шмаринов. Русские партизаны конвоируют пленных французов
    Д.Шмаринов.
    Русские партизаны конвоируют пленных французов

    Итак, несмотря на все усилия Наполеона, основная русская армия осталась невредимой, и теперь война была окончательно проиграна. Хотя французы без боя заняли Москву, Наполеон был не способен на большее — как язвительно заметил Клаузевиц: «Он добрался до Москвы с 90 000 человек, в то время как ему надо было прийти туда с 200 000».
    Поскольку Москву немедленно подожгли агенты графа Ростопчина, повсюду вокруг войск Наполеона развернулись партизанские действия, отчаянно не хватало продовольствия, армия Кутузова восстанавливала свои силы всего лишь в 75 верстах к югу, крупные регулярные части наступали на его слабо защищенные линии сообщения с севера и юга, дисциплина и моральное состояние его армии дошли до критической точки, а для ведения военных действий оставалось не более 95 000 человек, положение его было явно безнадежным.
    Когда в один прекрасный день стало ясно, что Александр не собирается идти на заключение мирного договора, отступление сделалось неизбежным, и 19 октября войска уже вышли из города. Сначала планировалось двигаться на юг, чтобы выйти к Смоленску не по тому пути, по которому армия шла летом, но 23 октября французский авангард столкнулся у Малоярославца с армией Кутузова. В происшедшем на следующий день жестоком сражении французы добились тактического успеха, который мог способствовать осуществлению цели Наполеона, заключавшейся в отступлении на Смоленск через Медынь, Юхнов и Ельню. Тем не менее, Наполеон, очевидно, из страха, что марш из Малоярославца на запад подтолкнет Кутузова на атаку его фланга, вместо этого отдал приказ держать курс на север по той же дороге, по которой армия шла раньше.
    Последовало «отступление из Москвы», которое, благодаря пустячной истории в Малоярославце, очень плохо началось, поскольку продолжительная заминка, вызванная ею, заставила потратить попусту не только драгоценные припасы, но и неделю довольно хорошей погоды. «Великая армия», на каждом метре пути подгоняемая казаками и крестьянскими отрядами, кроме того, с самого начала сентября подвергалась атаке двух новых противников — сильных снегопадов и страшных холодов. Между тем армия Кутузова несколько раз разрезала ее колонну на две части, из-за чего то одному, то другому корпусу приходилось непредвиденно поворачивать назад на помощь окруженным частям ценой всё более отчаянных схваток. Поскольку армия была обременена огромными караванами награбленного имущества и нестроевых военнослужащих, не хватало продовольствия, теплой одежды и надлежащей обуви, и войска всё время находились в походном порядке, часть за частью теряли всю свою силу, так как люди умирали сотнями или исчезали, присоединяясь к всё время растущей толпе отставших. Уцелевшие, чудом избежав полного разгрома, когда в последнюю неделю ноября на Березине они подверглись атакам со всех сторон, несмотря на трудности, шли вперед под командованием маршала Нея (сам Наполеон 5 декабря на быстроходных санях уехал в Париж), но их вынудили бросить почти все оставшиеся пушки и багаж, и к моменту подхода к границе в начале декабря их оставалось всего лишь 20 000 человек.
    Итак, русская кампания привела, по словам Клаузевица, «к самому завершенному мыслимому результату». Из 140 000 человек, участвовавших в отступлении (считая не только тех, кто вышел из Москвы, а еще и многие тысячи присоединившихся к ним по пути), было потеряно 120 000, при этом французские потери за эту кампанию в целом насчитывали примерно полмиллиона человек. Почему произошла такая катастрофа? Хотя участие народа в войне, возможно, в определенной степени и увеличило ее масштабы, гораздо более важную роль сыграли климат и география, а также материальные и организационные недостатки «Великой армии». Поскольку единственным шансом на победу являлся быстрый триумф, который заставил бы Александра сесть за стол мирных переговоров, кампания была авантюрой, которую не стоило затевать, а также предметным уроком Наполеону о том, что необходимо умерить свои требования к Европе. У фактически дезертировавшего Наполеона уже появился определенный реализм, но, тем не менее, он не внял этому предупреждению, и поэтому теперь он вел Францию к новым катастрофам, из которых даже он сам не мог выйти невредимым.

    TopList