«С дружиною добуду злато и серебро»

Княжеский двор в Древней Руси

Как справедливо писал украинский и советский историк М.С.Грушевский (1866—1934), «деятельность двора охватывала все сферы тогдашней политики и управления». Своей властью древнерусский князь мог начать войну, назначить поход, заключить союз и подписать мир. Он издавал законы, имел в своих руках всю администрацию княжества, определял объём и характер податей, назначал своих чиновников туда, куда считал нужным: тысяцкого, сотников, десятских и др.¹.

Двор монарха как институт власти регулировал экономические отношения, направлял в целом внешнюю и внутреннюю политику, был средоточием культурной, религиозной, духовной жизни, являлся катализатором происходивших в государстве процессов. Личность государя решающим образом влияла на все стороны жизни государства и сплачивала нацию — но лишь в том случае, когда суверен соответствовал своему предназначению.

Не может быть сомнений в том, что в Древней Руси княжеский двор имел свои особенности социального, экономического и другого характера, поэтому не стоит механически распространять на него выводы, полученные учёными на материале западноевропейских стран — Франции, Германии, Италии или Англии. Вместе с тем общеевропейские закономерности общественной эволюции распространялись на весь восточнославянский мир. Поэтому нельзя изучать общественно-политическую жизнь на Руси в изоляции от аналогичных явлений и процессов в Центральной и Западной Европе.

В этой статье представлены краткие результаты моего исследования, выполненного в основном на материале южнорусских летописей ХII—ХIII вв.: Киевской, Воскресенской, Галицко-Волынской с привлечением свидетельств летописей северо- и западнорусских — Суздальской, Новгородской первой и др. Думается, полученные результаты имеют значение для всей Древней Руси в целом.

Двор монарха был сердцем средневекового государства. Однако он не существовал извечно. Было бы наивным полагать, что двор возникает одновременно со складыванием того или иного государственного организма. Ведь древнерусская государственность родилась и долгое время развивалась в родоплеменной среде и более ста лет имела дружинный характер². Господствующий слой Древнерусского государства в конце IХ—Х вв. был представлен верхушкой княжеской дружины. Из числа её членов в течение десятилетий складывался элементарный аппарат управления, дружина же в целом осуществляла функции сбора дани и суда.

Государственная структура и система управления Киевской Руси на ранних этапах её становления отражена в договорах князей Олега и Игоря с Византией 911 и 944 гг. Общество тогда состояло из киевского князя с семьёй, светлых и великих князей или «всякого княжья», великих бояр и всех русских людей³. Дружинники в текстах соглашений с греками почему-то не названы. Но ведь великие бояре и, вероятно, племенные князья (светлые и великие князья, «всякое княжьё») входили в дружину киевского князя, составляя её привилегированный верхний слой, ибо иного господствующего слоя тогда просто не существовало.

Дружина в управлении страной

Начало княжения Ярослава в Киеве. Миниатюра Радзивиловской летописи

Дружину как политический и социальный институт Древней Руси исследовало немало учёных, интерес к ней не иссяк и в наше время. Много работавший по этой проблеме А.А.Горский полагает, что дружинная знать складывается во времена возникновения раннефеодального общества. По моему мнению, дружина возникла прежде всего в результате роста элементов государственности в восточнославянском обществе. В руках государя она представляла средство принуждения и управления, собирания дани, защиты собственных интересов и населения от врага. Недаром археологи приводят многочисленные доказательства того, что мощные отряды дружинников сосредоточивались в Среднем Поднепровье, вблизи стольного града Руси и второго по значению города страны — Чернигова.

Сведения источников об отношениях между князем и дружиной заимствованы преимущественно из фольклорных памятников: преданий и легенд, дружинных песен и др. Первое упоминание о ней относится ко времени князя Игоря Рюриковича, т.е. после 912 г. Да и само слово «дружина» появляется в источниках сравнительно поздно, лишь в описании похода Игоря на Византию в 941 г. (ПВЛ. С. 22). Можно думать, что это произошло не случайно и свидетельствует о возросшей роли дружины в древнерусском обществе и о начале превращения её верхушки в примитивный поначалу аппарат государственного управления и совет при государе.

В ходе второго своего похода на Царьград в 944 г. Игорь «созвал дружину и начал думать» вместе с ней по поводу предложения византийского императора заключить мир. Дружинники предложили своему князю взять предложенные греками золотые «паволоки» и «не воевать их». И «послушал их Игорь» (ПВЛ. С. 23). Как видим, дружина, по существу, решала вопросы войны и мира в ещё мало сплочённом княжестве Игоря.

Как остроумно заметил знаменитый историк права В.И.Сергеевич (1832—1910), «дружине нельзя приказывать, её нужно убеждать». Так продолжалось, вероятно, вплоть до установления раннефеодальной монархии на Руси в последние годы княжения Владимира Святославича.

В летописи Игорь выглядит зависимым от своей дружины князем. А это означает, что в его время государственная власть не была ещё достаточно сильной и организованной, а сам он не обладал авторитетом среди воинов в отличие от своего предшественника Олега. Игорь слушается дружинников во всём — и не только в важнейшем государственном деле: подписании мира с Византией. Дружина побуждает князя пойти в последний губительный для него поход за древлянской данью (ПВЛ. С. 26—27).

Рыцарский гарнизон замка. Миниатюра XIV в.

Государи Руси второй половины Х в. — Святослав и Владимир изображаются в летописи как подлинно дружинные князья, и это при том, что оба они обладали сильным и независимым характером. Таким выступает Святослав в рассказе летописи под 964 г. о начале его самостоятельной государственной деятельности, когда он получил власть из рук матери Ольги. Его дружина во всём слушается своего князя, но и он ценит её и считается с её мнением. На уговоры Ольги креститься он со смущением отвечает: «Как мне одному принять иную веру? А дружина моя станет насмехаться». Она же сказала ему: «Если ты крестишься, то и все сделают то же». Он же не послушался матери, продолжая жить по языческим обычаям (ПВЛ. С. 30). Возможно, Святослав Игоревич не понимал важности приобщения Руси к универсальной мировой религии, как это осознавала его мать, выдающийся государственный деятель и политик. Но если бы и понимал, то всё равно, наверное, не мог бы решиться на столь важный шаг без совета со своей дружиной, — конечно же, с её верхушкой, «лучшими мужами».

Охотно и красочно рассказывает Повесть временных лет о внимании и любви сына Святослава Владимира к дружине. Я имею в виду яркий летописный эпизод о замене князем деревянных ложек серебряными. Рассказывая о пирах, устраивавшихся Владимиром в своей гриднице, летопись повествует: «Когда же, бывало, подопьют [дружинники], то начнут роптать на князя, говоря: “Горе головам нашим, он дал нам есть деревянными ложками, а не серебряными”. Услышав это, Владимир повелел исковать серебряные ложки, сказав так: “Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду золото и серебро, как дед мой и отец с дружиною доискались золота и серебра”» (ПВЛ. С. 56).

Вне сомнения, летописец вписал в свой текст отрывок из дружинного фольклора, возможно, какой-то песни, в которой воины воспевали своего господина, не забывая при этом о себе. Вряд ли подобный эпизод, вообще говоря, мог случиться в действительности, и не только при Владимире, но и при его предшественниках. Для нас важно донесённое источником общественное мнение, согласно которому князь с дружиной составлял как бы единое целое. Как заметил М.С.Грушевский, отношения между князем и дружиной были и служебные, и неформальные, тёплые, она делила с князем его успехи и поражения. Ведь дружина была главной опорой княжеской власти. И ему, кроме дружины, собственно, не на кого было опереться. Поэтому советоваться с дружиной, держать её в курсе своих планов побуждали не только амбиции и требования дружинников, но и интересы самого князя.

Дружина существовала не в одной лишь Древней Руси. В западноевропейском Средневековье ей соответствовало рыцарство, составлявшее отряды отборных воинов короля, герцога, графа и т.п. Они были тяжеловооружёнными, закованными в броню всадниками, их верхушка составляла ближний круг сюзерена, а какая-то часть была его администраторами и советниками⁴. Как и дружинники, рыцари были немногочисленны (даже у наиболее сильных русских князей дружины состояли из несколько сотен воинов). Увеличить их численность было непросто, поскольку вооружение и хорошие лошади стоили очень дорого; кроме того, дружинники, как и рыцари, должны были обладать выдающимися физическими и боевыми качествами. Своеобразным гимном дружине и её духу звучат слова летописца: «Ибо Владимир любил дружину и с нею совещался об устройстве страны, и о войне, и о законах страны» (ПВЛ. С. 56).

В эпоху Владимира Святославича завершается бытование дружинной формы государства. В летописных рассказах о княжении его сына Ярослава дружина играет уже почти исключительно военную роль. Но всё же дружинность государства не могла завершиться в одночасье, в один год или день. Ярославу также приходилось до времени считаться со своими дружинниками, и не только на поле брани. Повествуя о его вокняжении в Киеве, Нестор-летописец не преминул вспомнить и о тех, кто обеспечил ему победу: «Ярослав же сел в Киеве [княжить], утёр пот с дружиною своею, показав победу и труд велик» (ПВЛ. С. 64).

Точно так же в описаниях событий первой половины ХI в. Повесть временных лет, следуя фольклорной традиции и отдавая дань общественному мнению (в котором традиция играла не последнюю роль), продолжает воспевать любовь князя к дружине как наивысшую его добродетель. Летописцы изображают брата Ярослава, тмутараканского и черниговского князя Мстислава, последним истинным дружинным князем. В посмертном панегирике Мстиславу сказано, что он «любил дружину без меры, имения для неё не щадил, ни в питье, ни в пище, ничего не запрещал ей» (ПВЛ. С. 66), тогда как в подробной посмертной похвале Ярославу превозносится его мудрость, но ни слова не сказано о его дружине. Приходится признать, что во времена Ярослава дружина и дружинность как фактор общественно-политической жизни Древней Руси в значительной мере потеряли свои позиции.

Но, вместе с тем, дружина сохранила заметное место в древнерусском обществе и после времён Владимира Святославича. Сама же дружина всё более расслаивается, из её среды выделяется боярство. В летописях конца Х — начала ХI в. дружинники выступают под общим наименованием «гриди». Вспомним знаменитый рассказ Нестора под 996 г. о пирах Владимира Святославича: «Каждое воскресенье решил он на дворе своём в гриднице устраивать пир, чтобы приходить туда боярам, и гридям, и сотским, и десятским, и лучшим мужам…» (ПВЛ. С. 56). Однородной выглядит дружина Ярослава в годы новгородского княжения: «Когда Ярослав был в Новгороде, давал он по условию в Киев две тысячи гривен от года до года, а тысячу раздавал в Новгороде гридям» (ПВЛ. С. 58).

Источники позднейшей поры, второй половины ХII—ХIII в., уже различают старших и младших дружинников, отроков, детских и др. Вместе с тем в летописях, преимущественно новгородских, сохраняется и термин «гриди», но уже в основном для обозначения верхушки дружины. Под 1166 г. Новгородская первая летопись отметила: «Пришёл Роман [Мстиславич] из Киева к Лукам и созвал новгородцев на совет: огнищан, гридей, купцов лучших»⁵. А в 1195 г. владимиро-суздальский великий князь Всеволод Юрьевич позвал новгородцев в поход на Чернигов, «на Ярослава и на всё Ольгово племя (имеется в виду черниговская династия Ольговичей, потомков Олега Святославича (конец ХI в. — 1115 г.). — Авт.)... Пошли с князем Ярославом [Владимировичем] огнищане и гриди и купцы» (НПЛ.С. 42). Оба раза гриди упоминаются новгородским книжником в кругу состоятельных людей: лучших купцов и огнищан, которые также принадлежали к числу богатых граждан Новгорода. Это обстоятельство наводит на мысль, что часть гридей относилась к дружинной верхушке.

Дружина с ХII в. перестаёт быть единым господствующим слоем, в него с того времени входит лишь её верхушка, «лучшие мужи». А зарождение в течение второй половины ХI—ХII в. индивидуального феодального землевладения выдвинуло на первый план другой социальный слой: земельную аристократию из числа всё тех же старших дружинников, боярства и части старой племенной знати, сумевшей превратиться в бояр.

Постепенно перерастая в феодальную знать, дружинная верхушка продолжала всё же играть определенную роль в общественно-политической жизни Древнерусского государства ХII—ХIII вв. Из её состава выходили администраторы и советники князя. Накануне большого похода против половцев 1103 г. «сел Святополк [Изяславич киевский] с дружиною своею, а Владимир [Мономах] со своею в одном шатре. И стали совещаться…» (ПВЛ. С. 117—118). А Мономах в «Поучении», рассказывая о повседневной жизни князя, про его день полный забот, вспоминает и своих советников: «Так я хвалю Бога и тогда, когда сажусь думать с дружиной или собираюсь творить суд людям…» (ПВЛ. С. 102) — вероятно, при помощи той же дружины. И в том и другом летописном контексте речь идёт о высшем слое дружинников.

Но не следует говорить о существовании княжеского двора на Руси в Х—ХI вв., как об этом часто пишут, особенно западные учёные. О дворе как о властной структуре источники долгое время не сообщают. Страной в Х—ХII вв. управлял князь и его ближайшее окружение. Ведь государь и был государством — другого просто не существовало. Поэтому не стоит иронизировать над словами Короля-Солнца Людовика ХIV: «Государство — это я». Он был прав даже в отношении абсолютистской монархии во Франции ХVII в. Что уж говорить о Древнерусском государстве Х—ХIII вв.!

Складывание и эволюция
княжеского двора в ХII—ХIII вв.

Возникает естественный вопрос: а каким же образом осуществлялось управление княжеством во времена, когда двора как властного органа еще не существовало?

Полвека назад историки, и среди них очень авторитетные, представляли себе административный аппарат русского князя в XII—XIII  вв. следующим образом. С возникновением и развитием вотчинного хозяйства, княжеского и боярского, всё большую роль начинают играть слуги-управители. Князь постоянно окружён ими, они управляют его домом, двором и хозяйством, он привык с ними советоваться, они входят в состав младшей дружины. Ибо члены старшей, «передней», дружины теперь занялись собственными вотчинными, хозяйственными делами и меньше внимания уделяют княжеским делам, а князь теперь всё менее ощущает потребность в «мужах отцов своих». Разве что, как и прежде, «думают» о всех важных делах они, все вместе (В.В.Мавродин).

В набросанной знаменитым историком В.В.Мавродиным (1908—1987) яркой и эмоциональной картине многое было пересмотрено позднейшими исследователями. Основной его тезис о значении управителей в княжеском дворе представляется верным. Но было ли так раньше, в Х—ХI вв.? Вряд ли. Потому что кучка старшей дружины (и боярства, в неё входившего) не была структурирована и организована, обязанности по управлению государством или хотя бы имением государя не были строго распределены и чётко определены. Безусловно, на практике подобная специализация в окружении князя могла в самом простом виде существовать и тогда. Кто-то из дружинников или бояр лучше собирал дань, другой имел склонность к судебным делам. Но специализация, и то не абсолютная, появляется лишь тогда, когда возникает княжеский двор как постоянная и непременная составная часть государственного организма.

Следовательно, термин «княжеский двор» в значении властной структуры зафиксирован источниками со второй половины ХII в. В подобном значении он продолжает выступать в них в течение всего ХIII в., а также позднее.

Причины, движущие силы и обстоятельства возникновения княжеского двора как властной структуры необходимо исследовать в рамках изучения общественно-политического и экономического развития Древней Руси эпохи удельной раздробленности — времени, когда двор формируется и обретает явственные черты государственного института. Развитие княжеского и боярского землевладения, приведшее к политическому раздроблению страны и превратившее Русь в федеративную монархию (сер. ХII в.), сыграло определяющую роль в перерастании давней примитивной системы управления, которая была представлена княжеской дружиной, когда государство было относительно единым и централизованным, в новую структуру и организацию государственного управления — княжеский двор⁶. Безусловно, подобная трансформация проходила болезненно для верхушки общества, поскольку в этом процессе часть бояр и дружинников неминуемо отстранялась от управления, а на их место приходили другие, со временем всё менее знатные люди.

Сфера деятельности княжеского двора, по крайней мере в ХIII в., вовсе не ограничивалась собиранием дани, судебными и административными функциями. Исключительное положение суверена, от которого зависели все прочие в княжестве, обуславливало статус двора в течение всего Средневековья как центральной оси социально-политической системы, не ограничивавшейся пределами частной жизни и частного жилища монарха. Двор был и резиденцией государя, и политическим центром государства. В своём составе он насчитывал несколько десятков, а то и сотен человек (так было в крупных княжествах — Галицко-Волынском, Владимиро-Суздальском, Черниговском), и это объясняется не только управленческими функциями, но и тем, что люди двора одновременно были и личной гвардией, и администраторами, и советниками, и даже немалой военной силой, постоянно пребывавшей под рукой у суверена.

Современная историческая наука считает, что членов двора, как чиновников, так и министериалов-слуг, наряду с несением службы государю, объединяли неформальные личные связи, охватывавшие достаточно широкий слой участников дворцового действа — личную охрану князя, должностных лиц, его слуг и любимцев. Отношениям между людьми двора были присущи соперничество и интриги, которые в какой-то степени уравновешивались чувствами солидарности и взаимопомощи. Это особенно наглядно видно на примере двора Даниила Романовича Галицкого (1261—1264), в котором постоянно соперничали и бояре различного земельного происхождения и различной политической ориентации, и воеводы, стремящиеся к первенству в войске, и чиновники, и даже министериалы — низшие служащие, не обязательно принадлежавшие к знатным фамилиям.

Определённая и относительная в условиях раздробленности Руси стабильность двора как государственной структуры опиралась на традицию службы княжеских дружинников, берущую начало в седой древности. Ещё в ХIХ в. историки пришли к выводу, что в ХII—ХIII вв. служба княжеских дружинников, по меньшей мере тех, кто попал на страницы летописи, была нередко наследственной. Поэтому логично предположить, что подобная служба имела место в предыдущее время, в Х—ХI вв., когда у дружинников не было ни земли, ни ценностей, и они полностью находились на содержании у своего князя и во всём зависели от него. Когда дружинник, а далее и член двора поступал на службу к князю, он приносил присягу за себя и своих детей верно служить ему.

Знаки верховной власти — княжеские бармы. XII в.

Историку Средневековья представляется особенно важным изучить роль и место двора в становлении государственности, о чём, к сожалению, мы имеем попутные и случайные свидетельства источников об этом сюжете, прежде всего в Галицко-Волынском летописном своде. То же самое можно сказать и об отражённых в источниках обстоятельствах складывания и развития древнерусской государственности в ХII в. вокруг Киева.

Основной темой моих научных занятий является изучение обстоятельств и установление времени возникновения самой властной структуры, которую источники называют княжеским двором. В.Д.Назаров, которому принадлежит одно из немногих серьёзных исследований этой темы, утверждал, что сам институт двора возник не позже последней трети ХII в.⁷. Свои выводы историк построил на новгородском и владимиро-суздальском летописании, однако существуют серьёзные основания распространить их на всё древнерусское общество ХII—ХIII вв.

Сильный и постоянный импульс для своего развития двор постоянно получал благодаря тому, что эта структура, рождённая наступлением удельной раздробленности, была особенно важна для государя и его власти в эпоху политического разъединения страны. Двор как ближайшее окружение князя и боевой отряд был необходим в годы, когда князья боролись между собой всё за новые и новые владения, часто меняли столы, перебираясь с менее выгодного и престижного на лучший. Тогда и двор переезжал на новое для него место, решающим образом влияя и на его жизнь, и на жизнь волости, которую он с того времени возглавлял.

Как особенная общность преданных князю служилых людей двор обычно сохранялся при переезде государя из одного княжества в другое. Поэтому двор — наследник дружины — представлял собой всегда готовую к действию внутренне структурированную организацию бояр и дворян, отряд воинов, административный аппарат и доверенных слуг. Прежних младших членов дружины — «отроков» — заменили слуги-дворяне. Летописи и другие источники знают разновидности людей двора, таких как дворские, тысяцкие, тиуны, стольники, меченоши, седельники и др. Однако вначале это были не придворные титулы или должности, но лишь наименования временных поручений князя.

На рабочем этапе княжеский двор выполнял в основном те же функции, что и дружинная управа. Бояре представляли государя на местах, в главнейших городах и крепостях княжества. Дани и судебные мыта в пользу князя, как и раньше, собирали посадники и тиуны, администраторы княжеского господского хозяйства. Из собранного они выделяли десятину Церкви и оставляли часть себе как служебное содержание: податная и административно-судебная система материально обеспечивала княжьих людей денежным и натуральным кормом за исполнение служебных обязанностей.

Во вступительной части к Новгородской первой летописи младшего извода книжник с умилением и ностальгией вспоминает о временах идеальных отношений между князем и дружиной. Эти князья с их мужами, пишет он, защищали Русскую землю и подчинили себе иные страны. Князья не собирали много добра в своих сокровищницах, но раздавали дружине «в оружье». А дружина князя кормилась из его рук, воевала иные страны, билась за него и рекла: «Братья! Потянем по своём князе и по Русской земле!» (НПЛ. С. 37).

Итак, внешне всё в ХII—ХIII вв. выглядело, как прежде. Те же самые люди от имени государя осуществляли властные и иные функции, как и раньше, получали всё то же привычное вознаграждение... А в действительности всё было намного сложнее. Организация служилых людей претерпевает серьёзные изменения под влиянием общерусских и универсальных для всех земель и княжеств Руси процессов социальной, политической, экономической и духовной жизни, вызванных всё тем же нарастанием удельного дробления. Кучка мало организованных старших дружинников, обеспечивавших постоянное функционирование власти, переросла в орган государственного управления — княжеский двор.

Двор и дворяне

Возрастание роли и значения двора во всех сферах государственного бытия неминуемо влияло и на развитие среднего и нижнего слоя служилых людей. В конце ХII—ХIII вв. многие бояре и старшие дружинники заменялись во дворе младшими, а также людьми, вовсе не связанными с дружиной и боярством. Поэтому в источниках появился новый термин «дворяне», т.е. люди княжьего двора. Они находились в жёсткой личной зависимости от государя. Это понятие обозначало служилых государю людей, выполнявших объединённые административно-судебные, военные и сугубо служебные функции, и вобрало в себя самых разных по происхождению и статусу людей. Среди них были и чины двора и министериалы, мелкие чиновники и слуги, которые иногда находились в феодальной зависимости от государя. Дружинные реальности и традиции постепенно отошли в прошлое. Отмеченная исследователями на материале Северо-Восточной Руси эта закономерность может быть отнесена ко всем Русским землям ХII—ХIII вв.

Почестен пир. Современная лаковая миниатюра

Но прямых упоминаний о княжеском дворе в письменных источниках совсем мало. Поэтому приходится довольствоваться косвенными свидетельствами источников, прежде всего летописных сводов. Единственным источником, на страницах которого княжеский двор выступает сравнительно часто, представляются новгородские летописи. Воспользуюсь наиболее известной и авторитетной среди них — Новгородской первой летописью старшего и младшего извода. Но прежде следует сказать несколько слов о значении и ценности источниковых свидетельств такого рода, а также о системе терминов, которыми обозначались люди двора. Из массива этих терминов нужно выделить те, которые могут стать ключевыми в изучении феномена двора и конкретной деятельности его членов, а также определить хронологические рамки использования их в источниках, выделить отрезки времени, когда эти понятия употреблялись более или менее систематически.

В.Д.Назаров составил подборку летописных контекстов с упоминаниями двора и дворян. Это почти исключительно новгородские летописи. Не следует, впрочем, думать, что наличие княжеского двора было исключительной прерогативой Новгородской боярской республики и приглашённого ею князя со стороны. Без двора трудно представить государя и на Руси, и в других странах Европы. Просто в Новгороде, как нигде (за исключением разве что соседнего Пскова), бурлило противостояние князя с двором, с одной стороны, и новгородской городской общины во главе с вечем — с другой. Это постоянное противостояние побуждало летописцев отделять князя и его окружение от новгородцев, и прежде всего от веча. Княжеский двор выступает в новгородских источниках как бы самостоятельно, в качестве особой политической силы, и поэтому упоминается в них чаще, чем в любых других древнерусских летописях.

Перехожу к рассмотрению конкретных свидетельств летописей о княжеском дворе на Руси. Удобно изучить их в хронологическом порядке. В 1192 г. новгородский князь Ярослав Владимирович во время пребывания во Пскове (политически зависимом от Новгорода) «двор свой послал с псковичами воевать [на немцев], и пошли и взяли город Медвежью Голову и сожгли» (НПЛ. С. 40). Подобным образом действует в 1220 г. двор другого новгородского государя Всеволода Мстиславича, сына тогдашнего киевского князя Мстислава Романовича, когда он поссорился с новгородским посадником Твердиславом, опиравшемся на новгородцев: «И пошёл князь Всеволод с Городища (резиденция новгородских князей в нескольких верстах от города. — Авт.) со всем своим двором, и приехал на Ярославль двор (Ярославль двор был местом пребывания князей в Новгороде в Х—ХI вв. — Авт.). Новгородцы вышли против него с оружием и стали полком на княжьем дворе» (НПЛ. С. 60). В обеих случаях слово «двор» выглядит синонимом понятий «дружина», «военный отряд».

В традиционном значении этого понятия двор также выступает в летописи: «Той же зимой князь Всеволод (Юрьевич, сын Юрия Всеволодича, внука Юрия Долгорукого. — Авт.) побежал в ночь, утаясь, из Новгорода со всем двором своим» (НПЛ. С. 61), вероятно, рассорившись с посадником и вечем. То же самое видим в сообщении Новгородской летописи 1224 г.: Всеволод Юрьевич вновь бежит из Новгорода «в ночь, утаясь, со всем двором своим» и садится в Торжке, на меже Новгородской земли с Владимиро-Суздальским княжеством. Случился традиционный для Новгорода конфликт между князем, с одной стороны, и вечем с посадником — с другой. Об этом свидетельствует то, что в Торжок «приехал к нему отец Юрий с полками и брат его Ярослав и Василько Константинович с ростовцами, и Михаил [Всеволодич] с черниговцами». Юрий потребовал от новгородцев выдать ему зачинщиков ссоры с его сыном, на что те ответили отказом. За это Юрий Всеволодич совместно с другими князьями разорил Новгородскую землю в окрестностях Торжка (НПЛ. С. 64).

Пир у знатного сеньора. На переднем плане — пажи. Рисунок XV в.

В следующем году, когда в Новгороде сидел уже другой князь, Ярослав Всеволодич, приглашённый новгородцами на княжение из Переславля Залесского, 7 тыс. литовцев напали на Новгородскую землю и принесли много беды, разграбив купцов и захватив Торопецкую волость. Тогда «князь Ярослав и Владимир (Мстиславич, псковский князь. — Авт.) с сыном и с новоторжцами, и княжеский двор, ибо новгородцев было мало, торопчане с князем своим Давидом пошли на них» и нанесли врагу страшное поражение, уничтожив 2 тыс. воинов и отобрав у них «полон» (НПЛ. С. 64). Подчёркнутые мной слова свидетельствуют о том, что в победной кампании Ярослава основой ударной силой был его двор, насчитывавший, можно думать, не одну сотню бойцов.

Об этом же свидетельствует летописное известие 1245 г. Тогда вновь напала Литва, разбила немногочисленные контингенты новоторжцев, тверичей и дмитровцев. Князь Александр Ярославич (Невский) «погнался за ними со своим двором и бил их, не упустив ни одного мужа», а далее «в малой дружине… встретил иную рать [литовцев] у Всвята, и тех избил, а сам вернулся здрав, и также дружина его» (НПЛ. С. 79). В этом контексте двор выступает как сильный воинский контингент, а «малая дружина» — как его часть. Отсюда создаётся впечатление, что княжеский двор и был той дружиной, но многочисленной, быть может княжеским войском.

И всё же двор чаще выступает на страницах Новгородской летописи в традиционном толковании термина: как властная структура при князе. Под 1240  г. она отмечает: «Вышел князь Александр [Ярославич] из Новгорода к отцу в Переславль с матерью и женою и со всем двором своим, рассорившись с новгородцами» (НПЛ. С. 78) — типичная картина для Новгородской боярской республики ХIII в.: князь не желал покоряться вечу и посаднику и оставил Новгород вместе с семьёй, двором и, надо полагать, дружиной. А в 1282 г. рассорились братья Дмитрий и Андрей Александровичи в Северо-Восточной Руси. Андрей с татарской помощью выгоняет Дмитрия из Переславля, и тот «выступи с мужами своими и с двором своим, и поехал мимо Новгорода, стремясь к Копорью» (НПЛ. С. 324).

Так же как и «двор», происходящий от него термин «дворяне» чаще всего встречается в новгородских летописях. Подобно двору, дворяне были общерусским явлением, нижним звеном господствующего слоя. Складывание двора как органа государственного управления решающим образом повлияло на эволюцию средних и нижних слоёв служилых князю людей. Впервые в письменных источниках дворяне упоминаются под 1174/75 гг. Суздальская летопись извещает, что после убийства князя Андрея Юрьевича заговорщиками из его ближайшего окружения в Боголюбовском замке вспыхнуло восстание, которое сразу же, как обычно бывало в подобных случаях, приобрело криминальный характер: «Горожане же боголюбские и дворяне разграбили княжеский дом, и много зла случилось в волости его. Разграбили также дома посадников и тиунов его, а самих избили. Также детских и мечников избили, а дома их разграбили»⁸.

Этот краткий летописный текст говорит о многом. Во-первых, дворяне присоединились к горожанам в выступлении против чиновников князя. Во-вторых, они грабили дома посадников, тиунов, детских и мечников — людей среднего звена управления. Следовательно, эти дворяне считали себя обездоленными и обиженными государем. Но принадлежали ли они вообще к княжескому двору? Полагаю, что да.

Долгое время термин «дворяне» и его смысл оставались загадкой социальной терминологии древнерусских источников. М.Б.Свердлов основательно рассмотрел мнения своих предшественников и подытожил их выводы в словах: «Дворяне (слуги, слуги дворные) являлись свободными служилыми князю людьми. Нет данных о том, что в их числе были холопы или другие категории зависимых». Подобное мнение, пишет он, могло сложиться потому, что их часто необоснованно объединяли со слугами княжеского хозяйства — министериалами, в число которых входили как лично свободные, так и зависимые люди — рядовичи и холопы. Поскольку служилые люди принадлежали к княжескому двору, то младших среди них стали называть дворянами, т.е. принадлежащими ко двору⁹.

Многие историки считают, что соединение военных, судебных, административных и сугубо служебных обязанностей группой людей на княжеском дворе доказывает генетическую преемственность дворян от детских и отроков, — точно так же, как двор стал наследником дружины. Соглашаясь с подобным мнением, попытаюсь объяснить этим странное, на первый взгляд, почти полное отсутствие термина «дворяне» в южнорусских летописях — Киевской ХII в. и Галицко-Волынской ХIII в. Вместо них там выступают тождественные по смыслу слова «отрок», «детский» и др.

Упоминания понятия «дворяне» в Новгородской летописи позволяет конкретизировать круг обязанностей людей, которых так называли, и определить их место в княжеской администрации — дворе. Этих упоминаний немного (даже в сравнении с не такими уж частыми упоминаниями слова «двор»), но они представляются достаточно красноречивыми.

В 1210 г. новгородцы восстали против своего князя Святослава Всеволодича, побуждаемые к этому сторонниками его соперника Мстислава Мстиславича. Призванный ими Мстислав захватил Торжок и «изъял дворян Святослава», после чего заключил соглашение с новгородским вечем. Новгородцы позвали его «с великою честью» на княжеский стол и «посадили во владычном дворе (посадили под стражу во дворе новгородского архиепископа. — Авт.) Святослава Всеволодича с его мужами» (НПЛ. С. 51). В этом сообщении источника дворяне представляются ближайшим окружением князя Святослава, им он поручил «держать» новгородский порубежный город Торжок, весьма важный в стратегическом отношении. Дворяне, вне сомнения, подразумеваются под теми мужами, которых бросили в «поруб» вместе с их князем.

А в 1214 г. Мстислав Мстиславич, умевший как никто другой ладить с новгородским вечем и посадником, двинулся на чудь. «И чудь поклонилась ему, и Мстислав князь взял на них дань, и дал новгородцам две части дани, а третью часть дворянам» (НПЛ. С. 52—53). Из контекста сообщения выходит, что термин «дворяне» мог охватывать не только и не столько собственно двор, а и дружину самого Мстислава. Вероятнее всего, в данном случае дворянами названо всё новгородское войско: ведь в начале рассказа о походе сказано, что Мстислав «пошёл с новгородцами на чудь». Следовательно, термин «дворяне» не имел строгих рамок и точного содержания, в каких-то случаях его относили к войску, бывшему с князем, вероятнее всего — к его дружине. Вижу в этом отголосок традиционного применения слова «дружина» в источниках к любому контингенту русского государства.

В следующем году Мстислав Мстиславич «по своей воле» подался в Киев — это важное уточнение в устах летописца, ведь обычно князя вынуждали покинуть Новгород сами горожане, вече. После этого новгородцы позвали на стол внука Долгорукого Ярослава Всеволодича и встретили его торжественно и уважительно. Однако князь сразу же начал воевать с городской властью, подавлял тысяцкого и посадника. Преследуя собственные политические цели, Ярослав перекрыл пути, по которым в Новгород привозили хлеб, из-за чего в городе начался голод. «И были в Новгороде печаль и вопль». Мстислав Мстиславич узнал о происшедшем, въехал в Новгород и «схватил наместника Ярослава Хота Григорьевича и всех дворян его исковал» (НПЛ. С. 54—55), т.е. заковал в кандалы.

Из приведённого текста можно понять, что закованные в кандалы дворяне Ярослава и были его чиновниками, чинившими насилия над жителями. Вскоре после этого Мстислав выгнал Ярослава из Новгорода и сам сел на стол (НПЛ. С. 54—57).

Среди упоминаний о дворянах в других русских землях ХIII в. выделю запись всё той же Новгородской летописи под 1218 г. Тогда рязанский князь Глеб Ярославич, личность, не вызывающая симпатии, решился убить нескольких князей. Те доверчиво откликнулись на его приглашение «на честь пирования» и «все шесть князей, каждый со своими дворянами пришли в его шатёр», а Глеб «прежде их прихода снарядил своих дворян и братью и поганых половцев множество оружием» (НПЛ. С. 58). В этом летописном контексте дворян можно понимать и как собственно двор князя, и как его ближнюю дружину.

Итак, княжеский двор в Южной Руси, так же как и в других частях Древнерусского государства, был движущей силой власти, инструментом осуществления государем задач внутренней и внешней политики. В деятельности двора, словно в капле воды, отразились закономерности развития древнерусского общества со всеми его противоречиями и сложностями.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Грушевський М. Історія України-Руси. Т.III. Львів, 1905. С. 224—226.

² Мельникова Е.А. К типологии становления государств в Северной и Восточной Европе // Образование Древнерусского государства. Спорные проблемы. М., 1992. С. 39. См. и др. работы этого автора.

³ Повесть временных лет. Подготовка текста, перев., статьи и комм. Д.С.Лихачёва. 2-е изд.
СПб., 1999. С. 17, 23, 24 (далее ссылки в тексте: ПВЛ; цитаты из этой и др. летописей даются в переводе на современный русский язык).

⁴ См.: Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. М., 1987. С. 56 и след.

⁵ Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. и с предисл. А.Н.Насонова. М.; Л., 1950 (далее ссылки даются в тексте: НПЛ). С. 32.

⁶ Свердлов М.Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси VI — первой трети
XIII в. СПб., 2003. С. 591.

⁷ Назаров В.Д. «Двор» и «дворяне» по данным новгородского и северо-восточного летописания (ХII—ХIV вв.) // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1979. С. 104.

⁸ ПСРЛ. Т. 1. Лаврентьевская летопись. Вып. 2. Суздальская летопись по Лаврентьевскому списку. Л., 1927. Стлб. 369—370.

⁹ Свердлов М.Б. Указ. соч. С. 593—596.

Николай КОТЛЯР,
доктор исторических наук, профессор,
член-корреспондент НАН Украины, г. Киев