Образовательная экскурсия

 

Сергей КОЗЛОВ

 

ЗВУКИ ВОЙНЫ

Материал для подготовки обобщённого урока по теме
«Первая мировая война». 11 класс

 

Истории Первой мировой посвящено множество научных и учебно-методических работ, а также огромное количество художественных произведений. Однако до последнего времени в поле зрения исследователей не попадал один существенный аспект войны, который, казалось бы, лежит на поверхности: как воспринимал войну человек через свои сенсорные ощущения — зрение, слух, осязание и обоняние. Между тем именно область ощущений, с одной стороны, давала непосредственному участнику (комбатанту) либо свидетелю военных действий первичную картину событий, а с другой — в значительной степени формировала эмоциональные (а также и рациональные) оценки пережитого фронтового опыта.

Каким же образом воспринимались звуковые эффекты на войне? Источниками исследования стали личные свидетельства фронтовиков России, Германии и Франции 1914—1918 гг.: дневники, письма, воспоминания, а также ряд стихотворений, отразивших богатейший экзистенциально-звуковой опыт комбатанта.

Все звуковые эффекты, присущие Первой мировой войне, а также другим крупнейшим военным конфликтам ХХ в., можно условно (исходя из основного источника их возникновения) разделить на звуки техногенного, антропогенного и природного характера.

Наиболее значимыми для человека оказались техногенные звуки, которые принесла с собой Первая мировая война. В чём причины этого явления?

Во-первых, к началу ХХ в. необычайно возросла роль техники в жизни европейских народов. Появились новые механизмы (включая и разнообразные средства уничтожения), а вместе с ними кардинально изменились взаимоотношения между природой, техникой и человеком: всё ощутимее стал диктат технического могущества, сопровождаемый отчуждением человеческой личности и социума в целом как от мира природы, так и от прежних гуманистических ценностей.

Во-вторых, именно звуки, связанные с техническими средствами уничтожения, в условиях фронтовой обстановки несли с собой смерть, ранения, контузии, разрушения, — и в силу этого сопровождались наиболее глубокими эмоционально-психологическими переживаниями. Наконец, в-третьих, менялись этические и религиозные мотивы поведения комбатанта на передовой: «Трагизм Первой мировой войны состоял в том, что смерть перестала быть сакральным явлением, — справедливо отмечал в своей работе “В поисках иных смыслов” В.В.Налимов. — Убивать оказалось возможным просто так, из-за ничего, безнаказанно, с одобрения и благословения Церкви. Убийство стало технизированным. Убивающий больше не видит своей жертвы, не переживает сакральность свершаемого и перестаёт соответственно ощущать и сакральность жизни».

Из всех разнообразных звуковых эффектов техногенного происхождения, порождаемых войной, ключевое место, бесспорно, принадлежало звукам средств уничтожения: артиллерии, авиации и лёгкого стрелкового вооружения. Прежде всего, они воспринимались как враждебное начало, неся за собой непреодолимое чувство страха. Руководитель «Боевой организации эсеров», военный корреспондент, воевавший во французской армии, Б.В.Савинков писал: «Над холмом, в двухстах метрах от нас, раздаётся удар. …Я не понимаю, в чём дело. Но я чувствую, что я внезапно стал меньше ростом и что голова моя ушла в плечи. …Это длится секунду. Даже меньше — четверть секунды. Но только позже, когда окончится всё, понимаешь, что разорвалась шрапнель». Именно в эти мгновения солдату либо офицеру становилась очевидной собственная беззащитность, — чувство, неразрывно связанное с трагическим осознанием бренности всего человеческого существования: «Вы слышали свист осколков? …Вы испытывали чувство боязни? Вас пронзало сознание, что вы — ничтожество, прах, и что ваша бессмертная жизнь игрушка? …Вот это называется “подготовкой”. Вот это делали наши орудия». «Только что был свист, и звон, и лязг, и грохот, и вопль. …Только что я ощутил свою малость, и ничтожество моей жизни. Только что… я увидел и почувствовал смерть» (Б.В.Савинков). Особенно тяжёлое чувство испытывали воины, ощущая бессилие перед роковым осколком снаряда или пулей.

Вместе с тем, ожесточённые звуки артиллерии (причём не только вражеской, но и своей) часто наводили на солдат и офицеров такой ужас, что целые войсковые соединения в панике бежали с боевых позиций. История Первой мировой войны донесла до нас ряд подобных случаев. Так, разрывы неприятельской шрапнели послужили причиной бегства 29-й дивизии при отступлении 1-й русской армии из Восточной Пруссии в сентябре 1914 г. Иногда причиной паники становились ружейные выстрелы (бегство Нежинского пехотного полка 28 августа 1914 г.).

В литературе неоднократно описаны случаи, когда солдаты и офицеры сходили с ума в результате долгих артиллерийских бомбардировок: человеческое сознание оказывалось неспособно выносить многочасовую какофонию звуков обстрела.

В качестве одной из причин панического бегства можно отметить страх вражеского окружения. «В местечке Ржешев попали под сплошной грохот орудий… — вспоминал рядовой В.Дмитриев. — Всюду огонь и несмолкающий рёв. Никто не скажет, кто первый крикнул: — Немцы обходят!.. Сразу смешались люди, лошади, зарядные ящики. …Не стало ни солдат, ни командиров, — только сброд усталых, голодных, перепуганных людей. Круговое зарево пожаров и гром пушек удесятеряли животный ужас». Характерно, что даже в гвардейском Семёновском полку паника, возникшая в сентябре 1914 г. во время боёв на берегу р. Сан, началась в результате крика: «Неприятельская кавалерия!».

Явления панического бегства в результате звуковых эффектов наблюдались в русских войсках в основном в самом начале Первой мировой войны и во многом были обусловлены эмоционально-психологической неустойчивостью новобранцев, особенно по отношению к новым техническим средствам войны — артиллерии и автобронемашинам. Случаи подобной паники имели место также среди германских, французских и итальянских войск.

Какие же ассоциации вызывали у очевидцев и участников боевых действий техногенные звуки войны? Сравним наиболее интересные и содержательные описания. Б.В.Савинков: «Трудовые, взборонённые и распаханные поля оглашаются рёвом. В этом рёве есть все оттенки, все неверные и чуждые звуки. Когда грохочет осадная артиллерия, то кажется, что падает дом. …Полевые орудия проще. Кто-то очень большой ударяет с размаху в деревянную дверь. Он бьёт настойчиво, беспрерывно, жёстко, твёрдо… Пулемёты тявкают, как собаки. Гнусно, злобно, без остановки, визгливым голосом… Им вторят залпы пехоты. Их голос глуше, точно лает породистый пёс…».

Ф.А.Степун (после войны — выдающийся философ, писатель, литературный критик; в 1922 г. выслан из России) писал с фронта жене: «Ты не можешь себе представить, какая громадная разница в переживании шрапнели и пули. Шрапнель — вещь вполне рыцарская. Устремляясь на тебя, она уже издали оповещает свистом о своём приближении, давая тем самым в твоё распоряжение по крайней мере секунду, чтобы подготовиться и достойно встретить её… В ней столько же фейерверочной праздности, сколько смертоносной действительности. Совсем не то ружейная пуля, вся энергия которой направлена на зло поранений и убийства. Она не слышна издали, когда она слышна, она уже не опасна: её свист, её разрыв — всегда жалоба на зря, без зла загубленную силу». И, наконец, писатель В.Муйжель: «Ружейная трескотня щёлкала короткими, не перестающими ударами. И вскоре к ним присоединился пулемёт, сухой, отчётливый, издали напоминающий стук швейной машины. Это машинное производство смерти имеет в себе что-то бездушное, механическое. Как бы ни была тороплива стрельба из винтовок, всегда чувствуется нервничающая рука, направляющая её. Это — живая стрельба, индивидуальность стреляющего невольно чувствуется в ней. Пулемёт лишён души. …Это — машина, и по самому быстрому… темпу чувствуется бездушное равнодушие машины».

Эти описания приобретают особый интерес при рассмотрении их в контексте эволюции взаимодействия человека и техники в начале ХХ в. Как мы видим, налицо попытка, с одной стороны, дистанцироваться от смертоносных звуков средств уничтожения на передовой, а, с другой — напротив, смягчить степень их тревожно-гнетущего восприятия. Для решения указанных задач фронтовиками активно использовался такой приём, как разнообразные эпитеты, применяемые к техногенным звукам войны: «озлобленный лай пулемётов» (Б.В.Савинков); «рёв орудий», «разговор пушек» и «рокот пулемётов» (у многих авторов); «мяуканье пуль» (А.Барбюс, И.Г.Эренбург); «пение полевых телефонов» и «трамвайное гудение» снарядов (В.В.Шульгин). В.П.Катаев (почти неизвестный сегодня как поэт), выразил свои впечатления в стихах:

«Ночной пожар зловещий отблеск льёт.
И в шуме боя, чёткий и печальный,
Стучит, как швейная машинка, пулемёт
И строчит саван погребальный».

Встречались и весьма необычные образные сравнения. «Осколки и пули сыпались вниз, производя звук вроде того, которые производит молоко во время дойки коровы…» — писал матери с фронта прапорщик Александр Жиглинский. «Теперь уже отдельных выстрелов не было: они сливались в непрерывную цепь, и похоже было, что огромное железное ядро катается по каменной мостовой, давя и круша человеческие жизни» — свидетельство Владимира Муйжеля.

Итак, можно условно выделить две большие группы образов, связанных с техногенными звуками войны. Первая группа — это образы, связанные с попытками «очеловечить», «одухотворить» жестокие и неумолимые звуки, которые издавали средства уничтожения, и, тем самым в какой-то мере «примирить» их и с оставшимся в прошлом мирным человеческим бытием, и с собственной личностью. Поэтому в качестве ассоциаций, как правило, использовались образы, связанные с довоенной повседневностью.

Вторая группа образов была рождена стремлением фронтовиков передать «тёмный лик Войны», её бездушие и жестокость. Ассоциации здесь, как правило, мрачны и несут на себе негативный психологический подтекст. Вот как описывал один из русских офицеров бой у Орлау-Франкенау в Восточной Пруссии: «Откуда-то спереди, подобно исполинским шмелям, с зловещим гудением летели снаряды, рвались с грозным грохотом… Временами… отчётливо слышалось какое-то страшное та-та-та… Что-то дьявольское, ужасное, было в этом однообразном, монотонном татаканье: то были пулемёты!».

Однако и к этим зловещим звукам военного времени человек, как правило, довольно быстро привыкал. «…Над нашими головами завизжали немецкие пули, зазвенела шрапнель. Немцы стреляют так часто, что на их пальбу не обращаешь внимания, — описывал один из офицеров сражение под Бялой 28 июля 1914 г., — получается сплошной шум, к которому привыкаешь, как к завыванию ветра…».

Восприятие звука на войне зависело от многих факторов: конкретной оперативной обстановки, физического и психологического состояния человека в тот или иной момент, накопленного им житейского и боевого опыта. Немаловажное значение имело и довоенное прошлое фронтовика, социопсихические компоненты его личности в целом.

Определённую роль играли также особенности национального менталитета. Так, в описаниях российских и французских солдат и офицеров гораздо чаще встречаются ярко выраженные эмоциональные характеристики «шумовых эффектов» войны, что было связано с характерными чертами национальной психологии того и другого народа, включая интуитивно-образный тип мышления. Весьма типично описание одной из бомбардировок, сделанное Анри Барбюсом в его знаменитых «Письмах с фронта»: «Оглушительный грохот, ослепительный свет, — настоящий апофеоз какой-то грозной феерии. …Ложимся на землю ничком, так как пули поют и посвистывают, будто птицы в вольере. Под рукой чувствуешь мокрую траву, и кажется, что лежишь в огромной миске с салатом». Напротив, в источниках, вышедших из-под пера немецких участников Первой мировой войны, даже при описании разнообразных «звуков Марса» акцент, как правило, делается на волевом характере боевых действий, связанном с необходимостью соблюдения строжайшей дисциплины и воинского долга.

Наряду с национальными, большое значение имели также общецивилизационные составляющие личности комбатанта. Если звуковые эффекты войны, связанные с артиллерийской стрельбой, воспринимались представителями европейских народов примерно на одном семантическом и психоэмоциональном уровне, то воины-сенегальцы, принимавшие участие в сражениях на стороне колониальной Франции, испытывали во время артиллерийских обстрелов панический ужас. «Когда чёрные впервые слышат артиллерийскую канонаду, — отмечал И.Г.Эренбург, — их охватывает неудержимый, невыразимый страх. Многие падают наземь ниц, точно перед божеством. Но и потом этот страх не проходит. Пушки они зовут, как дети: “бум-бум”, и при одном этом слове пугливо озираются». Сенегальских солдат силой заставляли выходить из окопов в атаку под огнём артиллерии. После этого африканцы превращались в неудержимых и безжалостных воинов: скинув обувь и бросив винтовки, они «с звериным рёвом» неслись вперёд, и, достигнув немецких окопов, резали большими ножами головы врагов. Таким образом, именно различие общецивилизационных ментальных установок между европейскими и африканскими воинами (включая слабое знакомство последних с новейшими результатами военно-технического прогресса) не только предопределяло резко противоположные реакции на звуки, порождаемые войной, но и во многом обуславливало поведение тех и других в бою.

Вторая большая группа звуков войны — это звуки антропогенного происхождения. Сюда относится разнообразная гамма звуковых эффектов, издаваемых самими солдатами и офицерами, техническим и медицинским персоналом, представителями другой воюющей стороны, и, наконец, мирным населением прифронтовой полосы.

Особенно мощное воздействие антропогенные звуки войны оказывали на солдат-новобранцев и только что попавших на фронт офицеров. Оказавшись в условиях постоянных стрессовых ситуаций, люди невольно попадали в сильную зависимость от своего ближайшего окружения, что нередко негативно влияло как на их психику, так и на поведение. Особенно угнетающее воздействие оказывал как на солдат, так и на офицеров-интеллигентов невыносимый мат, плотная пелена которого густо окутывала всё повседневное общение на фронте. «Ночлеги хуже застенков, — писал военный врач Л.Н.Войтоловский. — …Густая смесь матерщины, брюзжания и похабного анекдота». «Темнота развязала языки, и в воздухе вместе с едкой матерщиной плясали злобные, свирепые крики…».

Какое место занимали звуки, находившиеся на противоположном полюсе чувственно-эмоционального спектра, — звуки радости и смеха в условиях военного времени? Смех играл на фронте существенную роль: пробуждая, казалось бы, забытые человеческие эмоции, он возвращал — пусть и ненадолго — к ценностям мирной жизни; придавал силы и уверенность воинам. «Всадники-други, в поход собирайтеся, радостный звук вас ко славе зовёт…», — гласил сигнал трубы «Генерал-марш» тех лет. Поэтому шутки, улыбки, смех (зачастую связанные с умилением перед забытыми образами природы либо с высмеиванием противника) были неотъемлемым атрибутом военного быта, вполне естественно уживаясь с грозным ропотом войны. Так, прославленный полководец А.А.Брусилов, описывая зимний праздник-маскарад 1915—1916 гг. в русской армии, отмечал его важнейшее значение для поднятия боевого духа. Необходимо учитывать и индивидуальные особенности личности комбатанта: среди солдат и офицеров было немало тех, кто даже в тяжелейших условиях войны сохранял светлое, жизнеутверждающее мироощущение, черпая силы и в собственном прошлом, и в тех зрительных и звуковых образах, которые по-прежнему несла с собой природа. Отмеченная особенность связана с традиционной ментальностью русского крестьянина, свойственными для неё чертами народного космологизма. В то же время подобный настрой сопровождался чувствами подавленности, уныния и тоски, характерными для большинства русских семейных солдат-домохозяев, вырванных войной из привычного семейно-бытового и хозяйственного уклада.

Источники содержат немало свидетельств мужества и выдержки, которые проявляли воины Первой мировой войны в условиях, когда звук, как правило, нёс за собой боль, смерть, разрушение, погружая тела и души в хаос и небытие. Подобный героизм, с одной стороны, являлся проявлением силы духа отдельной человеческой личности, с другой, — опирался на христианские нравственно-религиозные ценности. «Кто был на войне, тот знает эту короткую, бессвязную, немую молитву — Господи, помилуй, что гвоздит в мозгу, когда уши оглохли от грохота лопающихся тяжёлых снарядов, от рвущихся шрапнелей, когда всё бесформенно, дико и так непохоже на жизнь и на землю, — писал позже генерал-лейтенант П.Н.Краснов. — …Кто не шептал эти два таких простых и таких великих слова, что лучше их ничего никогда не придумаешь?..». Именно звуки и слова молитвы помогали не только солдатам и офицерам, но и всем верующим людям достойно переносить тяготы и испытания войны. А.А.Брусилов описывает случай, когда в день празднования Крещения 1915—1916 гг. группа медицинских сестёр и военных подверглась во время молебна бомбардировке немецких самолётов. Несмотря на огромную опасность, все собравшиеся «достойно и спокойно» продолжали молиться, а «торжественное пение хора неслось ввысь навстречу врагу». Полководец с гордостью отметил, что ни одна из сестёр милосердия не дрогнула перед лицом смерти. Почему же именно православная молитва оказалась своеобразным «ключом» к раскрытию богатейших морально-волевых возможностей российского воина? С одной стороны, этому способствовали многовековые традиции христианской веры; с другой — именно звуки молитвы, воздействуя на людские души, помогали обретению новых смыслов (по терминологии В.В.Налимова) существования человека на войне, выступая одновременно в качестве эффективных стимуляторов воинского поведения, образа мысли и чувствования в условиях передовой. Видимо не случайно значительная часть фронтовых свидетельств носит экзистенциально-исповедальный характер. Характерно, что, встречая православные праздники на фронте, солдаты и офицеры, как правило, вспоминали (наряду с дорогими сердцу зрительными приметами мирной жизни) звуки, связанные с церковным богослужением — прежде всего, знаменитый русский колокольный звон.

Именно христианские духовные заповеди — через мощную энергетику Слова — помогали воинам не только понять, но и принять для себя необходимость как строгого соблюдения воинского долга и дисциплины, так и личного жертвенного участия в войне во имя защиты национальных интересов. «От войны осталась в душе молитва, чтобы в страшный час последнего боя со смертью Бог даровал бы мне силу и самую непобедимую смерть ощутить залогом бессмертия», — писал позже в своих воспоминаниях Ф.А.Степун.

Итак, роль слова на фронте была велика, а диапазон его воздействия охватывал широкие области как воинского поведения, так и сферы духовной жизни, психологии комбатанта. Не случайно внимание исследователей всё чаще привлекает универсальный языковой механизм, позволяющий глубже понять различные социопсихические феномены войны.

Третья группа звуков войны — звуки природы. В свою очередь, также условно выделим здесь три категории различных психических реакций. К первой категории относятся звуковые ощущения природы, воспринимаемые фронтовиками в качестве привычного естественного фона и не несущие в себе ярко выраженного эмоционального посыла. Во вторую категорию реакций можно включить ощущения как негативного, так и позитивного характера, связанные, однако, не с природными процессами как таковыми, а с конкретным контекстом фронтовой действительности — «оперативной обстановкой». В условиях войны даже обычные явления природы — ветер, дождь, гроза и др. — воспринимались в основном сквозь призму стресса и фрустрации, как бы воплощая тревогу и страх. При этом в сознании фронтовика звуковые эффекты природы и войны нередко сливались воедино, и на этом фоне вполне естественным становился вывод о противоестественности взаимного «смертоубийства»: «Пишу на батарее под несмолкаемый гром отбиваемых нами атак немецкой гвардии. …В небе тоже гроза. Кажется, мы её сами накликали нашей стрельбой» (Ф.А.Степун). Однако иногда человек ощущал и свою мнимую «сопричастность» с жестокой стихией уничтожения. «Он душу мне залил метелью победы, молитвы, любви… В ковыль с пулемётною трелью стальные легли соловьи…» — писал позже один из популярных поэтов-фронтовиков Белого движения Н.Мазуркевич о своём первом бое. Третья категория ощущений, связанных со звуками природного происхождения в условиях Первой мировой войны, — это ностальгические переживания, вызванные возвращением к утраченной мирной гармонии природы. «Сейчас у нас весна, я живу только весною, я упиваюсь ею, — писал с фронта Ф.А.Степун. — Утром и вечером в заливных лугах свиристят жабы, а в приречном кустарнике рокочут соловьи. …Господи, сколько мира и любви в природе». «Я долго стоял и слушал, как шумит лес, как дышат и жуют лошади. И понемногу становилось спокойнее и легче. Странно, что только одному человеку среди всех существ дана возможность осквернять Божий мир».

Последнее замечание, также сделанное Ф.А.Степуном, отнюдь не случайно. Находясь на войне, люди ощущали горечь и стыд перед миром природы, подвергшимся насилию и разрушению.

Пожалуй, наиболее остро эти чувства проявлялись перед «землёй-матушкой», на долю которой выпала самая тягостная участь: «Покрытая ледяной коркой… земля стонала, как будто по ней били гигантским молотом великаны-кузнецы». Художник Алексей Кравченко писал с фронта: «Земля израненная, кричала в боли и ужасе далёкому… великому чудесному небу».

Похожие ощущения архетипической связи с землёй выражены и в источниках зарубежного происхождения. «От обстрела так вздыбилась земля, что долина словно содрогалась в приступах гнева, — писал Барбюс. — Волны атакующей пехоты — так и кажется, что долина… бушует, как море».

Чувство вины перед природой тесно смыкалось с общим настроением большинства фронтовиков-европейцев, воспитанных в христианских традициях и испытывавших неприязнь к бесчеловечности и жестокости войны.

Совершенно особое место занимала на фронте тишина. С одной стороны, она являлась для воина благодатной наградой после исступлённой и хаотичной какофонии боя, вселяла чувство покоя и умиротворения, позволяя хотя бы на короткое время «прийти в себя», вновь ощутить родство с великим миром природы.

Л.Н.Войтоловский: «Часам к 8 канонада затихла. В воздухе разлита мягкая вечерняя тишина, и это сразу переносит нас из мира с железными трещётками и грохочущими цепями в мир, окутанный тихим человеческим счастьем».

С другой стороны — тишина нередко вызывала тревогу, ибо вырывала человека из ставшего уже привычным мира жестокого противостояния. Из записок Л.Н.Войтоловского: «Тихо, ни единого выстрела. Даже аэропланы не летают. После вчерашнего боя это молчание кажется зловещим. У боя есть свои захватывающие моменты, свои пропитанные солью и сладостью тревоги. Грохот пушек и оглушает, и по-своему взбадривает. Орудийные звуки можно истолковать и так, и этак. Железное молчание окопов хуже смерти. В тишине… в дремоте без грохота — уныние могилы. Солдаты тоже подавлены. Молчание — это смерть или… подготовка к убийству».

Порой тишина навевала у офицеров и солдат грустные размышления о далёком доме, об оставленных ими близких. Особенно сильным это чувство становилось в редкие часы и минуты передышки. «Совершенно тихо и у нас, и у немцев, и даже в воздухе. …И эта тишина особенно нагоняла грусть, и сильнее чувствовалась оторванность от вас», — читаем мы в одном из фронтовых писем, типичном по своему психологическому настрою.

Именно в подобные мгновения сердца участников и очевидцев сражений посещали воспоминания о прошлых ратных эпопеях России, — воспоминания, связанные как с рациональной составляющей их личности, так и с отголосками генетической памяти многих поколений: «Тишина в поле. Изредка в Карпатах вспыхивали молнии выстрелов, но так далеко, что звука не слышно. Вспомнил я сказание о том, как Дмитрий Донской перед Куликовским боем выехал в поле и слушал звуки на стороне русской и татарской, старался по звукам угадать исход сражения… — писал корреспондент С.Кондурушкин. — Я остановился, долго слушал и в душу пахнуло древностью».

И, наконец, именно тишина, — но уже тишина умиротворения и вечного покоя, — была тем особым состоянием духа и тела, которое испытывали воины либо перед контузией и ранением, либо в последние мгновения жизни: «Невидимая рука сжала всё тело, и, как детский мячик, подбросила вверх, — вспоминал один из очевидцев. — …Надвинулся усыпляющий мрак. Тишина окутала застывшее сознание и наступил мягкий, желанный покой».

Итак, понятие тишина являлось на фронте своеобразной квинтэссенцией всего человеческого бытия. Не случайно А. де Сент-Экзюпери писал впоследствии не только о своём, но и о некоем обобщённом военном опыте постижения Тишины: «Какая бездна! Враг, мы сами, жизнь, смерть, война — несколько секунд тишины выражают всё это».

Какое место занимали звуки войны среди других человеческих ощущений в условиях военного времени? Для одних фронтовиков звуковые ощущения войны не являлись сколько-нибудь значимыми. Впрочем, таких людей (в основном штабных работников) было немного. Для большинства же фронтовиков этот неотъемлемый, будничный элемент военного лихолетья занимал важное место в образной картине «своей войны», связанной с неповторимым индивидуальным опытом. В то же время выделяются свидетельства (Б.В.Савинкова, Ф.А.Степуна, Л.Н.Войтоловского, В.Муйжеля), в которых именно звуковые ощущения войны занимают ключевое место в том собирательном образе военной обстановки, который складывался у комбатанта.

В описаниях звуков войны, вышедших из-под пера самих фронтовиков, мы можем встретить оттенки почти всех человеческих чувств и эмоций: страха, тревоги, надежды, любви, радости, отчаяния, печали… Пожалуй, нет в них лишь одного чувства — иронии: призрачно-фантасмагоричный и в то же время сурово-материальный, непредсказуемый мир войны не оставлял возможностей для демонстрации превосходства человека над судьбой.

Звук не только подавлял волю, но и помогал фронтовикам справляться с давящим гнётом обстоятельств. Это был вестник небытия — и напоминание о мирном, довоенном прошлом (В.П.Катаев писал любимой с фронта в 1916 г.: «Твой голос весело звенел из каждой строчки светлым звоном»); это был способ самозащиты — и в то же время попытка найти ответ на фундаментальные вопросы жизни и смерти, смысла человеческого существования. Звук олицетворял собою как вполне материальную, так и метафизическую силу, — многомерное и таинственное духовно-физическое пространство. Это был исток экзистенциального озарения, «духовный ожог». Уже одним своим существованием он учил воспринимать жизнь как драгоценный и единственный сакральный дар, — и осознавать её непрочность, иллюзорность, трагизм. Он нёс радость мгновенного внерассудочного взаимопонимания фронтовых соратников — и глубину человеческого одиночества на войне. Звук давал опору в хрупком мире военного лихолетья — и отбирал эту надежду. Вместе с тем, имела место и противоположная тенденция: звуковые эффекты военного времени (особенно техногенные) выступали в этот период в качестве специфического средства адаптации человека традиционного общества к новым, антигуманистическим реалиям как европейской технократической цивилизации ХХ в., так и зарождавшихся в её недрах тоталитарных государственных режимов.

Голоса войны предстают в источниках в качестве загадочного информационного поля, из полифонии которого высвобождались звучания удивительной силы и значимости, не только вызывающие многообразные депрессивные состояния, но и обладающие позитивным духовным и «психотерапевтическим» эффектом. Звуковые ощущения выступали прежде всего в роли своеобразных факторов личностного становления фронтовика.

Таким образом, звуки войны сыграли важнейшую историческую, психологическую и социокультурную роль в годы первого крупнейшего мирового конфликта прошлого века. Они рельефно выявляли взаимодействие личности и техники в условиях стремительно модернизирующегося общества, оказали мощное воздействие на современников, — воздействие, формы и масштабы которого нуждаются в дополнительном изучении.

Сергей КОЗЛОВ,
доктор исторических наук
(Институт российской истории РАН)

 

---

Советуем прочитать

Савинков Б.В. Во Франции во время войны. Очерки // Савинков Б.В. (В.Ропшин). То, чего не было. М., 1992.

«Я горд тем, что могу быть полезен России» (Письма русского офицера)//Сенявская Е.С. Человек на войне. Историко-психологические очерки. / Отв. ред. А.К.Соколов. М., 1997.

Степун Ф. Из писем прапорщика-артиллериста. Томск, 2000.

Юнгер Э. В стальных грозах / Пер. с нем. Н.О.Гучинской, В.Г.Ноткиной. СПб., 2000.

Асташов А.Б. Война как культурный шок: анализ психопатологического состояния русской армии в Первую мировую войну//Военно-историческая антропология. Ежегодник, 2002.

Козлов С.А. Звуки Войны в русской и западноевропейской литературе ХХ в.: экзистенциальный, исторический и художественный опыт//«Русская словесность в мировом культурном контексте». Материалы международного конгресса. М., 14 — 19 декабря 2004 г. М., 2005.