БЛУЖДАЮЩАЯ КОМЕТА
«Лермонтовский отряд» на Кавказе«Как замечательный поэт Лермонтов давно оценён по достоинству, но как об офицере о нём и до сих пор идут бесконечные споры... Он был отчаянно храбр, удивлял своей удалью даже старых кавказских джигитов, но это не было его призванием, и военный мундир он носил лишь только потому, что тогда вся молодёжь лучших фамилий служила в гвардии... он никогда не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появлялась там, где ей вздумается, в бою она искала самых опасных мест...» Это довольно широко известное суждение о Лермонтове интересно уже тем, что соединяет мнения сразу двух кавказских боевых офицеров. Рассказ К.X.Мамацева, лермонтовского сослуживца, записанный и подвергнутый литературной обработке летописцем войны на Кавказе генералом В.А.Потто, автором «Истории 44-го драгунского полка» и подробнейшей, хотя и не законченной «Кавказской войны», являет собой экспертизу людей более чем сведущих в военном деле.
Что касается командования Лермонтова иррегулярной «дороховской» сотней (октябрь—декабрь 1840 г.), сохранились ещё два свидетельства, записанные со слов очевидцев: воспоминания самого Руфина Дорохова и штабного «инородца» барона Л.В.Россильона. Первый отзывается о поэте как о человеке застенчивом в дружбе и искреннем; излечившись от ранения и приняв отряд обратно от Лермонтова, Дорохов остался в целом доволен состоянием своего подразделения. Россильон же пытается аккуратно трунить, имея наверняка за душой солидный прикуп желчи; согласно преданию, переданному биографом поэта Висковатым, барон получил от Лермонтова ярлык, подхваченный недоброжелателями: «то ли немец, то ли поляк, а пожалуй, что и жид». «Ответ» Россильона в укороченном виде звучит примерно так: в сражении на реке Валерик от 11 июля 1840 г. поручик Лермонтов с шашкой верхом на коне бросался на чеченские завалы, являя таким образом «молодечество» (в устах барона — слово уничижительное), и далее: «мы над ним за это смеялись». Предположительно смеялись в то самое время, когда пехота русских под перекрёстным огнём противника форсировала Валерик и штурмовала наудачу, не имея необходимого в таких случаях численного перевеса, речной обрыв и примитивный «тын» из стволов вековых деревьев. Таким образом, известия, полученные нами из первых рук, более чем скудны, по крайней мере в отношении военном. Есть ещё переписка самого Лермонтова, но здесь ему приходилось делать поправку на «корреспондентов», отпаривающих сургучные печати на почтовых станциях, и вышестоящих «ценителей» эпистолярного жанра. Расскaз Лермонтова о том же Валерикском сражении (письмо к Алексею Лопухину от 12 сентября 1840 г.) содержит существенно завышенную потерю горцев; в следующем письме Лопухину из Грозной (ноября сего же года) пояснение недвусмысленное: «Мне тебе нечего много писать: жизнь наша здесь вне войны однообразна; а описывать экспедиции не велят. Ты видишь, как я покорен законам. Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем». В том же письме — пара слов о команде Дорохова: «разный сброд, волонтёры, татары и проч.». Долженствует отметить также, что часть писем и стихотворений Лермонтова были утрачены при нападениях на корпусных почтальонов, нередко случавшихся в горах. Если коснуться документальной хроники событий лета—осени 1840 г., то и здесь история «лермонтовского-дороховского» отряда почти не выявляется; хроника на то и есть хроника — одни «верстовые столбы» и никакой перспективы. Однако тема для разговора у нас всё же есть. Уже сообщение Мамацева позволяет сделать несколько любопытных наблюдений относительно боевого почерка поручика Лермонтова. Константин Мамацев — по роду войск артиллерист, как, к примеру, и Лев Толстой. Это другой стереотип видения Кавказской войны, отличный от кавалерийского. Отсюда любовь к порядку, отношение к войне, словно к сапожному ремеслу, и отсюда же отношение к контактному, кинжальному бою —недоверчивое и по-своему враждебное, как к сумятице и переполоху. Фобия перед кинжальным боем у Толстого дошла до того, что он в «Хаджи Мурате» признал последний расхожим заблуждением. С сим «правилом» состоит в родстве и тот факт, что мамацевский Лермонтов всё время «лезет на рожон». Потто, в свой черёд, есть историк по преимуществу регулярной армии; его главы, где идёт речь о казаках или горцах, чаще эпичны, чем историчны. Расставаясь по мере надобности с привычным языком реляций, Потто превращает чернила в масляные краски; в результате получается не что иное, как казённая живопись. «В этот миг Мамацев увидел возле себя Лермонтова, который точно из земли вырос со своей командой. И как он был хорош в красной шёлковой рубашке с косым расстёгнутым воротом; рука сжимала рукоять кинжала. И он, и его охотники, как тигры, сторожили момент, чтобы кинуться на горцев, если б они добрались до орудий». Тогда, в бою 27 октября «сторожевые тигры» не понадобились — пришлось воспеть сам факт их своевременного появления, притом что арьергардный батальон регулярной пехоты уже выбирался в тот момент из Автуринских лесов, «потеряв» в поспешности приписанную к нему батарею Мамацева, а сторожевая цепь прикрытия, шедшая поодаль, пала под натиском чеченцев в мгновение ока. Заметим, что для подпоручика Мамацева в 1840 г. «летучая» команда охотников Дорохова должна была восприниматься как нововведение экзотическое и, возможно, не вполне целесообразное. Самостийная тактика отряда и личные качества командира таким образом путались и «взаимодополняли» друг друга.
То, что изобразил Потто, можно назвать извлечением пафосных аккордов, а не критикой «регулярных» методов войны. Барон Россильон, как и подобает старшему офицеру Генерального штаба, проявил более других проницательности: «Лермонтов собрал какую-то шайку грязных головорезов. Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы и именовались громким именем Лермонтовского отряда». Столь лаконичный выпад барона содержит сразу две идеи — одну его собственную, неумную; другую, рождённую исподволь, но зато оригинальную и полезную. Первая состоит в том, что Лермонтов («он был мне противен необычайною своею неопрятностью») изобрёл тактическую единицу подстать себе. «Дороховский» отряд создан был, разумеется, не Лермонтовым; судя по сообщению Мамацева, Михаил Юрьевич сражался бок о бок с охотниками ещё при Валерике, т.е. за 3—4 месяца до ранения Руфина Дорохова и вверения ему сего отряда. Подобные подразделение стали «сколачиваться» с 1833 г., сначала бароном Зассом, а затем его немногочисленными пока соучениками и подражателями, в числе коих оказался и Руфин Дорохов. При всё более очевидных провалах регулярных войск «передразнивание» тактики горцев сделалось уже насущной необходимостью... Следует напомнить, что и знаменитые богатыри Ермолова отличны были от горцев разве что по сапогам, да по закоренелой русской привычке отбивать наезды кавалерии в пешем строю, коя известна ещё со времени Святослава Хоробра, первого «оккупанта» Кавказа. Коренное же отличие «разведчиков» Лермонтова и «башибузуков» Засса заключалось в том, что они по преимуществу действовали, не покидая сёдел, на горский или на казачий, «роксоланский» манер. Для самого Лермонтова такое рыцарское амплуа было не столько вопросом «молодечества», сколько стало следствием простого расчёта. Поэт имел травму коленного сустава и немного прихрамывал ещё с юнкерской школы; с той же поры он имел исключительное пристрастие и способности к технике сабельного боя. Вообще русская (не казачья) кавалерия, как правило, не способна была выдержать натиск конной лавы кабардинцев или шапсугов; сказывались традиции наездничества и неизбежное превосходство «гурды» над серийными клинками из Златоуста и Тулы. Поэтому Лермонтов, ещё во время первой ссылки на Кавказ, осваивает адыгейскую джигитовку, совершеннейшую из всех возможных. Вдобавок и низкий рост побуждал Михаила Юрьевича к стремлению «забраться повыше» перед вступлением в коловорот сечи. То есть и командир (гусары — самый «лёгкий», «партизанский» из видов регулярной кавалерии), и отряд (мирные чеченцы, терцы, etc.), что называется, сошлись во вкусах. Это и есть вторая идея Россильона, которой он сам себя опроверг. Проследуем далее за красноречием барона. «Они не признавали огнестрельного оружия» — т.е. «Лермонтовский отряд» вёл разведку в отрыве от основных баз, а разведчик, как известно, жив в тылу врага до первого выстрела. Но в силу особенных местных условий охотникам приходилось решать и иные тактические задачи, причём также будучи в глубоком тылу. «Врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну» — т.е. совершали кровавые наезды на немирные селения, нападая исподтишка...
«Регулярная» экспедиция, укомплектованная в основном пехотой и волочившая с собой пушки, как правило, не заставала хозяев дома, — горцы прятали свои семьи и уводили скот; далее сами они рассредоточивались и, провожая экспедицию, били на выбор солдат и офицеров, мстили за сожжённый пустой аул. Таким образом, разбойничьи налёты разведчиков были своего рода вендеттой за подобную «скифскую войну»; о жертвах среди «мирного населения» в те времена предпочитали в прессе не распространяться. Кстати, то, что горцы брали лишь полон и не устраивали аутодафе — миф новейшей публицистики. В опровержение этого можно вспомнить поход Джембулата на село Незлобное с поголовным истреблением заложников, и взятие Кизляра, опять же, с тамерлановским отношением к жителям и к стенам — чтобы трава не росла... Генерал Вельяминов, под началом которого служил Лермонтов в первую свою ссылку на Кавказ, приказывал отрубать головы у убитых горцев и отсылал их, зашитыми в морские мешки, в Петербург, в Антропологический музей. Разумеется, ни в одной книге не прописано, что «блуждающая комета» под предводительством светила отечественной словесности занималась поножовщиной в полусонных чеченских аулах; тому и нет иных доказательств, кроме косноязычия Россильона. Вспомним, однако, что от беллетриста Марлинского, убитого при взятии мыса Адлер, осталось лишь золотое кольцо, опознанное на пальце одного из его убийц; а поэта Сашку Одоевского после ухода «своих» враги вырыли из могилы и, похоже, растерзали так, что ворон костей не собрал. Между тем за «Дороховским» отрядом наверняка были закреплены все три основные тактические задачи, которые выполнились впоследствии многими аналогичными соединениями: разведка (в том числе и боем), диверсии на вражеской территории и сопровождение карательных экспедиций. Причём со всеми поставленными задачами отряд успешно справлялся и находясь под водительством поручика Лермонтова. Как итог: рапорт А.В.Галафеева от 9 декабря 1840 г. по итогам двух осенних экспедиций в Малую Чечню с приложением наградного списка и личной просьбой перевести Лермонтова как проявившего в боях против горцев «отменное мужество» в гвардию тем же чином; 24 декабря рапорт командующего кавалерией полковника В.С.Голицына командующему войсками Кавказской Линии и Черномории П.X.Граббе с просьбой наградить поручика Лермонтова золотой саблей «За храбрость». Последнее награждение приравнивалось к награждению Георгием, что оно соответствует современной Звезде Героя России. Оба рапорта, как известно, не получили положительной санкции свыше.
А вот всего несколько строк пословного перевода с немецкого языка одного из утраченных стихотворений Лермонтова (перевод поэта Фридриха Боденштедта). «Нет, я не изменил своей стране и не недостоин отцов моих. Это потому, что я не похожу на вас, ни в чём и не ползаю, как вы; это потому, что я не слышу музыки в бряцании цепей и не вижу ничего привлекательного в блеске штыков — вы утверждаете, что я не патриот». Да, с недавнего времени стали то и дело писать: мол, Лермонтов выступал против военного решения кавказской проблемы. Но укажите хотя бы на одного русского поэта, который трубил бы в букцины и бил в литавры по поводу радости от взятия Ахульго или смерти Хаджи Мурата! Александр Грибоедов и Николай Раевский изобретали прожекты мирных преобразований, но Бей-Булата и Шамиля они отменить не могли. Что до самого Лермонтова — вот его стихи:
Кавказский корпус в 1841 г. истекал кровью без подкреплений. Однако правительство не спешило на глазах у всей Европы выказать своё бессилие перед каким-то там Шамилем; официально масштабной войны на Кавказе не существовало, не было и значимых подкреплений... пока осенью 1843 г. Шамиль сам не начал наступления. Все русские крепости южнее Терека были взяты, их гарнизоны истреблены; на месте станиц клубились пожарища — всё с таким трудом взятое Ермоловым в 1818—1825 гг. было отдарено вождям газавата (джихада). Лишь в 1859 г. удастся окончательный реванш. Во времена Лермонтова близость катастрофы сознавали все сколько-нибудь проницательные офицеры; в канун Валерикского сражения на плоскости Малой и Большой Чечни инициатива уже полностью перешла в руки противника. А «от Урала до Дуная» шли офицерские пирушки и тянулся однообразный солдатский быт... Кавказ же вновь и вновь приходилось штурмовать без сколько-нибудь последовательного плана осады. Порочность такой стратегии была понятна унтеру или рядовому старой, «ермоловской» закваски и... глубоко безразлична «чёрным султанам» и «голубым мундирам».
Сам Алексей Петрович Ермолов (возможно, «генерал седой») пребывал в опале, разработанная им и генералом Грековым система просек оказалась невостребованной генералами «от канцелярии». При Ермолове коммуникации между аулами расчищались с расчётом, чтобы идущая колонна войск находилась на расстояние ружейного выстрела от кромки леса. Тогда карательные экспедиции могли пройти маршем в самый отдалённый угол Чечни, не опасаясь внезапного нападения, и взять незащищённый аул. Теперь отрядам приходилось буквально продираться через вездесущий орешник с орудиями и обозом под прикрытием боковых цепей, то и дело сметаемых атакой неприятеля. Войска постоянно рисковали попасть в зону перекрёстного обстрела; нередко экспедиции были истребляемы неприятелем от первого до последнего чина. С отстранением Ермолова ушло самое главное — осознание горцем русского могущества и надежда солдата на победное окончание войны. Началась кровавая рутина с постоянным отрицательным показателем. Возвращения Ермолова ждали и свои, и враги, но просчитались... После разгрома 1843 г. царь, уличённый наконец в полном банкротстве своей политики на Кавказе, не снял с него опалы, но назначил на должность командующего корпусом графа М.С.Воронцова, в 1845 г. в свою очередь наголову разбитого Шамилем в ходе «сухарной экспедиции» на Дарги. Таким образом, новый военачальник получил от неприятеля оплеуху, какой никто до него не получал.
Николай I скрасил отчаяние Воронцова княжеским титулом; а Воронцов наладил тайную переписку с Ермоловым и начал придерживаться его «системы», что через десять с лишним лет позволило однокашнику Лермонтова по гвардейской школе юнкеров князю Александру Барятинскому ликвидировать главные очаги мюридизма.
В нынешнем году исполняется 165 лет второй лермонтовской ссылке. Помянем же и великого поэта, и других наших земляков, штурмовавших твердыни Кавказа: поэта Полежаева, даже и на берегу Леты умевшего смеяться сквозь слёзы; генерала Слепцова, убитого во время расправы над немирным аулом; солдата Архипа Осипова, подорвавшего себя вместе с пороховым погребом укрепления Михайловского и двумя тысячами наседавших черкесов; помянем и иных. Пусть эпитафии и мемориалы не заслонят воспоминания о тех тысячах безымянных «Сашек», кои не успели черкнуть ни весточки, ни завещания, не сказали родной земле последнего прости... Алексей СМИРНОВ, |