Ведущий рубрики Анатолий БЕРШТЕЙН

ХЛАДНОКРОВИЕ или РАВНОДУШИЕ? 90 лет назад окончила своё существование династия Романовых

К началу рокового 1917 г. всеми в окружении Николая II ощущалось приближение катастрофы. Безуспешная война длилась третий год. Фактически страной управляла ненавистная всеми императрица, немка (об этом стали вспоминать всё чаще) Александра Фёдоровна, которая после смерти Распутина советовалась только с министром внутренних дел спиритом Протопоповым. Практически вся императорская фамилия призывала Николая отстранить жену от политики и уволить Протопопова, но он был не в состоянии этого сделать. Напротив, как говорила его мать, Мария Фёдоровна, «императрица полностью овладела Ники». «Я верю, что Господь сжалится над Россией. Александра Фёдоровна должна быть устранена. Не знаю, как это может произойти. Возможно, она совсем сойдёт с ума; возможно, окажется в монастыре или вовсе исчезнет» — так высказывалась вдова Александра III, и с ней были согласны все великие князья. По слухам, они даже готовили заговор с целью сменить Николая, чтобы сохранить династию и удержать Россию от катастрофы, но великий князь Николай Николаевич­младший отказался, Михаил был не очень решительным, а популярный после убийства Распутина Дмитрий Павлович слишком молод.

О заговорах говорили все: одни считали, что Александра Фёдоровна действует в пользу Германии, другие — что Протопопов готовит провокацию против Думы и социалистов, во властных амбициях подозревали Гучкова, небеспочвенны были и слухи о заговоре генералов против царя.

Но главное: все чувствовали приближение чегото более грозного – революции. Что называется, дыхание улицы ощущалось совершенно явственно. Даже в армии. «Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте. Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют», — говорил генерал Крымов. Известны также слова легендарного генерала Брусилова: «Если придётся выбирать между царём и Россией – я пойду за Россией».

Все думали о выборе. Но не Николай II. В этой обстановке он сохранял поразительное спокойствие. О его поведении в эти дни спорят до сих пор. Что это было — хладнокровие, равнодушие или полное непонимание ситуации?

Большинство мемуаристов всё же подчеркивают, что император плохо выглядел и его отрешённость казалась болезненной. Вот что писал о своих впечатлениях от встреч с царём в это время французский посланник Морис Палеолог:

«С первого взгляда было ясно, что правление не доставляет ему никакого удовольствия, что свою роль императора он исполняет без энтузиазма – как честный функционер, командированный в эту страну Всевышним. Он уже примирился с мыслью о катастрофе и готов на жертву».

27 февраля 1917 г., когда в Петрограде начался, по сути, военный мятеж, был захвачен Таврический дворец, над зданием Думы развивался красный флаг и Родзянко докладывал царю о серьёзнейших беспорядках, Николай бросил своему министру двора барону Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать». На то же беспокойство, высказанное Палеологом, он меланхолично заметил: «Я знаю, что в петроградских салонах сильно волнуются». Не­адекватность царя стала очевидной: он или не мог, или не хотел замечать всю серьёзность происходившего. Во всяком случае, он вёл себе с хладнокровием фаталиста, одновременно отвергая всякие предложения, направленные на изменение политического строя в России. В частности, на предложение о формировании правительства, подотчётного Госсовету и Думе, он ответил категорическим отказом: «Для этого надо было быть иначе воспитанным, переродиться».

Масло в огонь подливала императрица. Из Царского Села она так представляла ему события в Петрограде: «Стачки и беспорядки в городе более, чем вызывающи. Это – хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение. …Завтра воскресенье и будет ещё хуже. Не могу понять, почему не вводят карточной системы». И давала традиционный для последних месяцев совет: «…Дорогой, будь твёрд, покажи властную руку, дай им теперь порой почувст­вовать твой кулак. Они сами просят об этом – сколь многие недавно говорили мне: “Нам нужен кнут!” Это странно, но такова славянская натура».

В ночь на 28 февраля Николай выезжает из Ставки в Могилёве в Царское Село и шлёт жене телеграмму: «Постоянно мыслями с тобой. Погода превосходная. Ожидаем, что всё будет хорошо».

Поразительно, как эта чета напоминала Людовика XVI  и Марию Антуанетту: он — беспечно проживший своё царство и не заметивший под носом революции — и его жена — гордая австриячка, нелюбимая в народе. И участь этих двух королевских семейств одинакова: революция казнила их. И самое достойное, что сделали эти венценосные особы, — мужественно и мученически приняли лишения и смерть.

Царь не доехал до Царского Села – это было небезопасно, и 1 марта прибыл в Псков. Когда император увидел, что у него на столе скопились срочные телеграммы от генералов Алексеева и Иванова, председателя Госдумы Родзянко, требующие немедленного и точного ответа, по словам очевидцев, он, вздохнув, сказал: «Сперва пойдёмте обедать».

Начальник Генштаба Алексеев разослал телеграммы командующим фронтами с вопросом, что они думают об отречении Николая. Практически все ответили согласием. Промолчал только командующий Черноморским флотом адмирал Колчак.

Николай был сломлен и согласился на отречение в пользу сына. В Псков срочно выехали представители Думы Гучков и Шульгин. К этому времени Николай передумал в пользу брата Михаила. «Надеюсь, вы поймёте чувства отца», — сказал он. При этом заметил, обращаясь к Шульгину: «У меня всегда было чёткое представление, что я родился для несчастья и что все мои усилия, мои самые лучшие намерения, любовь, которую я испытываю к моей родине, — всё это роковым образом обернётся против меня».

А Гучков, не слишком, правда, любивший царя, вспоминал: «Всё это свершилось таким простым, рутинным способом и, как мне показалось, с такой малой толикой истинного понимания трагедии происходящего со стороны главного действующего лица, что я даже усомнился, имеем ли мы дело со здравомыслящим человеком. Этот человек просто не отдавал себе отчёта, до самого последнего момента, в существующем положении и совершаемом действии. Даже от человека с почти железным характером, человека с почти безупречным контролем можно было ожидать какогото проявления эмоций, выдающего его глубокие внутренние переживания; но ничего подобного. Очевидно, это был человек ограниченного интеллекта; я бы сказал, низкого уровня чувствительности»

Николай же в день отречения сделал запись в дневнике: «Кругом измена, трусость и обман». Царь всегда был лаконичен.

На следующий день, 3 марта отрёкся и Михаил.

Николай несколько дней общался с матерью, специально прибывшей из Киева, затем попрощался с генералами, обратился к армии с призывом продолжать доблестно воевать и отбыл в Царское Село. Он думал эмигрировать с семьёй в Англию.

Но утром 8 марта у себя в салоне, под шпалерой, изображающей Марию Антуанетту, Александра Фёдоровна приняла нового командующего Петроградским военным округом генерала Корнилова. По поручению Временного правительства он объявил, что «для гарантирования их безопасности» бывшая царская фамилия взята под домашний арест.

Скоро прибыл Ники, полковник Романов, теперь уже просто гражданин России. Семья воссоединилась.

Они ещё не знали, что им предстоит испытать в последующий год, четыре месяца и десять дней, отделявшие их от гибели.