Столовая Зимнего дворца после покушения
на императора Александра II. 1880 г.
Фотограф неизвестен

По случаю прибытия в СанктПетербург его высочества принца Александра Гессенского официальных торжеств затевать не стали – высокого гостя принимали «посемейному». К семи часам вечера 5 февраля 1880 г. в столовой зале Зимнего дворца для членов императорского семейства и принца Александра был сервирован обед, сугубо частный характер которого позволил отойти от придворного этикета, и потому император Александр II, не дожидаясь входа гостя, сам вышел навстречу принцу в соседний Малый фельдмаршальский зал…

Потом газетчики этот выход назовут «промыслом Божьим, хранившим русского государя»: в тот момент, когда царская семья и принц обменивались приветствиями в Малом фельдмаршальском зале, во дворцовом подвале, под столовой, где должны были находиться члены высочайшей фамилии и их гость, грянул сильный взрыв. Собственно, сама столовая почти не пострадала – в ней лишь местами вздыбился пол, но этажом ниже опустошения были страшные: основной удар пришёлся на главную дворцовую кордегардию, где находился полный караул Финляндского полка, в тот вечер заступивший на службу. Десятеро солдат«финляндцев» погибли на месте, 33 были ранены. В соседних с кордегардией комнатах погиб один из дворцовых слуг, ещё два десятка получили различные ранения. Перекрытия подвала были проломлены, и раненые провалились вниз, их вместе с убитыми завалило обломками – тем, кто поспешил им на помощь, открылась страшная картина разрушения, смерти и страданий.

Осмотр места трагедии сразу же дал основания заподозрить в устройстве этой кровавой акции Степана Батышкова, работавшего во дворце столяром: взрыв произошёл в жилом полуподвале Зимнего дворца, где Батышкову была отведена комнатка, находившаяся под караульным помещением. По заключению эксперта, в этой комнатке взорвался заряд динамита изза воздействия на него капсюля с гремучей ртутью, воспламенённого при помощи запального шнура. Способ подрыва исключал случайность – ктото должен был поджечь шнур огромной динамитной бомбы.

С.Халтурин

Выяснили, что Батышков был принят на работу во дворец в сентябре 1879 г., и при поступлении предъявил паспорт уроженца Каргопольского уезда Олонецкой губернии. Мастер он был хороший, работник аккуратный и исполнительный, характера он был лёгкого и приятного, что называется, компанейского. Как раз 5 февраля он объявил своим соседям, жившим с ним в дворцовом полуподвале, что у него день рождения, и пригласил всех в трактир. В самый разгар гулянки он кудато скрылся, и больше его не видели. Опрошенные дворцовые рабочие припомнили, что столяра часто навещали земляки – трое студентов, которые давали уроки детишкам соседей дворцового столяра. Фамилии этих студентов были Аленицын и Скурихин, их разыскали довольно быстро, а вместе с ними и третьего гостя Батышкова, студента университета Николая Башкирова. Именно от Башкирова сыщики и узнали, что в действительности пропавшего столяра звали не Батышковым, а Степаном Николаевичем Халтуриным.

Судя по записи, найденной в книге регистрации крещений соборного храма уездного города Орлова Вятской губернии, Степан Халтурин родился 21 декабря 1856 г. в деревне Халивинской, она же Верхние Журавли. При крещении наречён он был Стефаном, а восприемником был его старший брат Александр. Родители Халтурина, Николай Никифорович и Ксения Афанасьевна, как нельзя более подходили под звание «сельских кулаков» – они были не просто «зажиточные», как принято писать о них, а понастоящему богатые люди.

Николай Никифорович, помимо того что крестьянствовал, вёл большой торг сушёными грибами и ягодами, скупал и продавал щетину, топлёное сало и прочие сельскохозяйственные продукты, имея весьма приличный доход — достаточно будет сказать, что в волостном правлении он объявил капитал в 40 тыс. рублей. Н.Н.Халтурин для своего времени был весьма неплохо образован, многое повидал на своём веку, и даже совершил заграничное путешествие, в качестве паломника посетив Иерусалим и другие святые места. Ксения Афанасьевна была тихая приветливая женщина, заботливая хозяйка и мать. Детей у Халтуриных было много: две дочери, Мария и Дарья, да шестеро сыновей — Иван, Александр, Василий, Алексей, Павел и Степан. Старшие Халтурины были людьми верующими.

Несмотря на то, что у Николая Никифоровича был большой дом на кирпичном фундаменте, и вообще зажиточность выделяла его из местного общества, вопреки навязанным нам представлениям, ни «мироедом», ни «кровопийцей» его никто не считал. Не исключено, что эти настроения у их соседей могли бы возникнуть позже, по мере «просвещения деревни», но в те далёкие, можно сказать патриархальные, времена Халтурины вполне ладили с односельчанами.

Ровесникамодносельчанам Стёпка запомнился обыкновенным мальчиком, в меру бойким и живым, незлобливым. Выделяла его необычайная ловкость рук: Степан мог жонглировать шестью шарами, «прям как в цирке», да ещё помнили, как рано он начал интересоваться оружием – всегда у него был порох, делал он ружьясамопалы, устраивал взрывы.

А вот крестьянского труда не любил – в поле работал мало и неохотно, только по принуждению отца и старших братьев. Зато у него, как и у младшего брата Павла, обнаружились задатки к учению, и так как достатки семьи уже позволяли, двум младшим сыновьям отец решил дать образование.

Освоив при помощи соборного дьячка грамоту, в 1868 г. оба брата поступили в уездное училище – Степану тогда исполнилось 12 лет, Павел был годом старше.

Сначала Стёпка старался и первый класс училища окончил хорошо, как записано в училищных анналах: «за хорошие успехи в учении и примерное поведение переведён в следующий класс с книгой», т.е. получил книгу в награду за усердное прилежание. На втором году младшенький Халтурин стал баловаться и учился плохо, но в третий класс был переведён, а последний год учился и вовсе коекак. В июне 1871 г. перед выпускным экзаменом у него были такие оценки: русский язык – 3; география – 3; Закон Божий – 2; арифметика – 2; история – 2; геометрия – 2; бухгалтерия – 2. Как мы видим, ему совершенно не давались точные науки, а остальные оценки являлись результатом обычного нерадения. Но выпускные экзамены он умудрился сдать вполне удачно, и 28 июня 1871 г. Степану Халтурину был выдан аттестат об окончании училища, в получении которого он и расписался корявым «детским» почерком. Как он прожил следующие два года, неизвестно – ни в каких документах это не отражено, надо думать, просто «жил дома» и занимался тем, чем занимались тогда все сельские «недоросли».

В ту пору в губернском городе Вятка открылось не совсем обычное учебное заведение, нескладно называвшееся «Вятское земское училище для распространения технических, сельскохозяйственных знаний и подготовки учителей». По замыслу вятских земцев, оно в первую очередь должно было открыть возможность талантливой крестьянской молодёжи найти себя, реализовать свои способности, принося практическую пользу селу. Это была одна из попыток создания школы нового типа, в которой, помимо общего образования, учащиеся углублённо занимались естественными науками, а также осваивали ремесла: стекловарение, пивоварение, учились кузнечному, слесарному и столярному делу. На первый курс в училище набирали молодых людей в возрасте от 15 до 26 лет, и крестьянским детям выплачивалась стипендия в 10 рублей. В 1873 г. в него поступили Павел и Степан Халтурины. Именно там, в училище, Степан основательно выучился столярному ремеслу — про него говорили: «на его полировке блоха поскользнётся». Вообще же, он был склонен к ремесленным занятиям, а вот с учёбой у него дело не заладилось – училищную программу он «не потянул» и, просидев год на первом курсе, на второй не перевёлся, но и домой не поехал, оставшись жить в Вятке вместе с братом Павлом, который учился вполне успешно. Братья обзавелись многочисленными знакомствами, но компании были у них разные. Одним из товарищей Павла был Николай Башкиров, который потом стал ему шурином, — Павел женился на его сестре.

Вятка всегда была одним из главных мест политической ссылки, и в то время, когда Башкиров и оба Халтурина там учились, ссыльные объединялись в кружки, часто по житейской необходимости и чтобы иметь возможность пообщаться «со своими». К этим кружкам охотно примыкала местная учащаяся молодёжь, стремившаяся поближе познакомиться с людьми, мыслившими и говорившими непривычно. Вятские нравы той поры были довольно либеральными – самый крупный и шумный кружок собирался на квартире ссыльного, служившего в местном банке и жившего прямо напротив дома вятского губернатора Тройницкого. Случалось, когда кружковцы затягивали во весь голос крамольные песни «Дубинушку» или «Долго нас помещики душили», господин губернатор выходил на свой балкон их послушать. Однако всё переменилось после того, как в разных местах Российской империи начались аресты пропагандистов, которые увенчались знаменитым «процессом 193х». Всего по этому делу арестовали более полутора тысяч человек, всюду шли розыски причастных, и, подчиняясь приказаниям свыше, вятские власти произвели аресты среди местных «политических».

Халтуриных аресты не затронули – Павел был постарше и поосторожнее, а Степана чаша сия минула по другой причине. Не преуспев в учёбе, он подружился со старшекурсниками, а те привели его в компанию, собиравшуюся вокруг некоего ссыльного, бывшего на положении «столичной штучки» в этом губернском городе. (Фамилия ссыльного в истори не сохранилась, поэтому назовём его просто С.) Хотя С. был выслан не столько за политику, сколько за банальное двоежёнство, это не мешало ему быть кумиром кружка провинциальной молодёжи – обвинение в неприличном поведении даже придавало ему определённый шарм, ибо свободомыслие подразумевало отрицание «условностей старой морали», церковного брака в том числе. Члены революционных кружков проповедовали то, что столетием позже назовут «сексуальной революцией», и именно это обстоятельство притягивало молодых людей, искавших острых ощущений.

Так как С. не считался политическим преступником, во время обрушившихся на ссыльных репрессий к нему и его кружку не проявили должного интереса, а между тем молодых людей объединяла не только «свобода взаимоотношений» (хотя, повторим ещё раз, именно эта «свобода» играла очень важную роль, привлекая молодёжь в кружки). Сойдясь в одну компанию, молодые люди решали, как им распорядиться своей судьбой, и с подачи этого самого С. развивалась идея, а вернее, мечта о житье коммуной, основанной на принципах отказа от частной собственности. Им хотелось реализовать наяву то, что пригрезилось во снах известной Вере Павловне, героине революционного бестселлера — романа Чернышевского «Что делать?». Отказавшись от попыток воплотить мечту в России, они решили выехать в Северную Америку для того, чтобы обосноваться на территориях, не входивших в состав Соединённых Штатов. Так тогда поступали многие религиозные общины, которым «не давали развернуться» в европейских странах.

Однако для переезда требовались средства, а большинство кружковцев были небогаты, и потому, чтобы осуществить свою мечту, им пришлось изыскивать возможность раздобыть средства на дорогу и на первое обзаведение в Америке. Как раз в это время скончался отец Степана, и за полторы тысячи рублей он отказался в пользу братьев от своей доли в наследстве. Деньги Степан внёс в кассу «коммунаров», но их всё равно не хватило. Тогда решили вывести изпод опеки имущество одной девицы, дочери умершего священника, собиравшейся ехать вместе со всеми. Покойный её родитель в своём завещании указал, что деньги перейдут дочери только после замужества или по достижении более зрелого возраста. Моральная сторона дела «кружковцев» не особенно заботила, а потому, посовещавшись, они остановились на фиктивном браке, и сиротапоповна пошла под венец с вятским коммунаром Аполлоновым.

Всё прошло самым лучшим образом. Женитьба позволила завладеть наследством, которое поповна, ставшая мадам Аполлоновой, передала в кассу кружка, и теперь можно было ехать в Америку. Оставалось только получить паспорта, чему препятствовало несколько обстоятельств: большинство отъезжавших были очень молоды, и им требовались особенные разрешения представителей власти. Хлопоты по этому делу взял на себя Халтурин, который отправился на приём к самому губернатору Тройницкому. Он пояснил, что в Америку его тянет не праздное любопытство, а желание изучить досконально производство мебельных лаков и красок на Всемирной выставке, которая в 1874—1875 гг. работала в Филадельфии. Степан Халутрин был не по годам крепок, высок, широк в плечах, носил чёрные усы и выглядел старше своих лет, производя впечатление серьёзного и порядочного человека. Губернатор был известным покровителем ремёсел и промыслов, а потому он похвалил юношу, обещал помочь и отечески советовал быть осторожнее в дороге, чтобы не попасть в сети злоумышленников. Эти наставления Степан пропустил мимо ушей, а зря.

Получение паспортов прошло на удивление легко для всех, кроме С., которому как ссыльному было запрещено покидать Вятку, но он поехал вместе со всеми, уверяя, что деньги и паспорт ему помогут получить родственники из Рязани. От этой поездки Степана отговаривали брат Павел и мать, но он, конечно же, их не послушал и вместе со всей компанией выехал из Вятки. Они благополучно добрались до Москвы, и тут Степану предложили съездить в Рязань, чтобы забрать у родственников С. его паспорт и деньги. Но в Рязани по тому адресу, что дал ему С., родственников последнего не оказалось, а когда Степан вернулся в Москву, то узнал, что его товарищи уже уехали вместе с паспортом и деньгами Степана. Он бросился в погоню за предавшими его коммунарами в Петербург, но в столице отыскать их не смог – они уже покинули пределы Российской империи. Тут он только и понял, что всю эту авантюру С. затеял лишь для того, чтобы, завладев документами самого глупого своего знакомого, иметь возможность скрыться с места ссылки за границей. Паспорт Халтурина взял себе С., но полученное коварным обманом не пошло ему впрок: вся эта затея с коммуной в Америке с треском провалилась, и С., вместе с той самой поповной, что отдала своё наследство, хватив лиха на чужбине, едва смогли вернуться на родину. Так же, промотавшись в Америке пять лет, вернулся другой коммунар, Степан Аммосов, ещё в 1918 г. живший в Вятке. О судьбе остальных ничего не известно. Всего этого преданный и обворованный своими же товарищами Степан Халтурин никогда не узнал.

Без денег и документов провинциальный паренёк оказался в огромном чужом городе, и чтобы просто выжить, вынужден был браться за разные работы: был перевозчиком на Неве, исполнял разовые заказы как столяр, словом, крутился как мог, а денег хватало лишь на кормёжку да на оплату ночлега. Находясь в этом незавидном положении, Степан случайно повстречал преподавателя земского училища Котельникова, перебравшегося в Петербург. Проникнувшись сочувствием к своему бывшему ученику, тот помог Халтурину устроиться столяром в железнодорожные мастерские, и он же рекомендовал Степана в петербургских политических кружках как человека «вполне подходящего». Очень скоро рабочийпровинциал освоился среди кружковцев, выдвинувшись на первые роли как талантливый пропагандист. Крестьянин по рождению, настоящий рабочийпрофессионал, да к тому же «не без образования», он оказался настоящим кладом для организации – это было тогда большой редкостью: рабочие были объектами пропаганды, их ещё нужно было превратить в революционеров. Большинству кружковцев приходилось «ломать себя», чтобы стать «своим» в рабочей среде, вжиться в неё. Халтурину этого не требовалось – он им и был.

В.Обнорский	А.Квятковский

Рабочие, чувствуя в нем «своего», тянулись к Степану, и на заводах и фабриках ему действовать было легче, чем остальным. Сам же он довольно скоро перенял у знакомых ему революционеровинтеллигентов не просто знания политических наук, а скорее, само их мировоззрение.

Вместе с тем он никак не мог определиться, к какому из течений примкнуть, поддерживая недурные отношения и с теми, кто выступал за мирную и постепенную пропаганду, но и «радикалов» он не отвергал. Его популярность среди рабочих позволила ему и слесарю В.Обнорскому в 1878 г. сплотить рабочих в первую политическую организацию такого рода в России — «Северный союз русских рабочих» в Петербурге, с отделениями в Москве и Гельсингфорсе. Этот «Союз» был организован довольно архаично – не как партия, а как тайное общество, но, тем не менее, это был огромный шаг вперёд в деле социалистической пропаганды в рабочей среде.

Халтурин взялся даже за создание собственной типографии и планировал выпускать газету «Рабочая заря». Единомышленники Халтурина были людьми решительными и не задумываясь пускали в ход нож и револьвер, если считали, что этого требует «революционная необходимость». Сам же Степан более уповал на свою популярность в среде рабочих, говоря, что шпионы не посмеют на него донести, зная, что в среде рабочих им тогда не скрыться – всё равно их найдут и прикончат. Однако агенты полиции оказались куда более решительными и изворотливыми, и даже ликвидация нескольких шпионов, внедрённых III Отделением в рабочую среду, не спасла «Союз» от быстрого разгрома – хорошо спланированная облава накрыла тайную типографию, где как раз набирали первый номер «Рабочей зари». Потом начались аресты, многие деятели «Союза», в том числе и Обнорский, были арестованы. Уцелели несколько групп, на воле остался и Халтурин, но организация была уничтожена.

Пережив сильнейшее разочарование, Степан Халтурин выносил в себе идею мести и замыслил цареубийство, психологически уже превратившись из пропагандиста в террориста. На этом этапе он был ещё одиночкой, самостоятельно принявшись за подготовку террористических актов.

В этой затее ему здорово помогли его связи среди рабочих и отличное владение ремеслом – хорошие столяры требовались везде. В результате Халтурин смог, скрывшись под чужим именем, устроиться на Адмиралтейских верфях. Там он был взят на борт императорской яхты «Ливадия». Его мастерство заметили: молодой старательный работник понравился немцу, чиновнику дворцового ведомства, отвечавшему за набор рабочих, и в сентябре 1879 г. его наняли для столярных работ в Зимний дворец, поселив в полуподвале вместе с другими столярами.

Поначалу, ещё до того как он попал в Зимний, Степан собирался осуществить покушение попросту, при помощи обыкновенного плотницкого топора – подгадать удобный момент и хватить им императора по голове. Но когда он поселился в Зимнем дворце, то скоро убедился, что так просто подобраться к императору у него нет никакой возможности – для работ в личных покоях царя рабочих допускали только в его отсутствие, а встретиться в другом месте они вряд ли могли. Тогда Степан решил обратиться за помощью к Исполнительному комитету «Народной воли». Точнее говоря, он предложил свои услуги члену Исполкома, одному из самых яростных адептов террора, Александру Михайлову. Степан брался всё сделать сам, просил только немного помочь ему со средствами для исполнения акции. Михайлов предложил использовать для покушения динамитный взрыв, и Халтурин взялся его подготовить.

Итак, предложение Халтурина было принято, но подготовку мины в Зимнем дворце считали «запасным вариантом», ибо главные надежды террористы возлагали на покушения, которые они планировали осуществить при возвращении в столицу императорского семейства, всё лето и большую часть осени проводившего в крымской Ливадии. По маршруту следования царского поезда спешно устраивали три мины: под Одессой, Александровском и возле самой Москвы. В условиях острого дефицита динамита в распоряжении «народовольцев» имелось всего лишь несколько пудов кустарно произведённой взрывчатки, и её приходилось экономить. Пока же Халтурин производил тщательную разведку огромного здания, узнавал распорядок жизни дворца, знакомился с людьми, жившими в нём на квартирах. Ему очень удачно удавалось разыгрывать из себя простоватого парня, которому нужно было всё объяснять. Он внимательно слушал, не забывая вполне натурально удивляться, чем очень располагал к себе собеседников, чувствовавших себя покровителями этого новичка.

Зимний дворец со стороны площади. Акварель. 1830-е гг.

Поселившегося во дворце Степана разыскал старый вятский приятель, шурин брата Павла, Николай Башкиров, который, окончив в Вятке земское училище, поступил в СанктПетербургский университет. Халтурин жил нелегально, под фамилией Батышкова, но это ничуть не смутило земляка. Он довольно часто бывал у него во дворце, который, как оказалось, совсем неважно охранялся. Халтурин рассказывал ему поразительные вещи: оказывается, подлинными хозяевами Зимнего были слуги, которые, помимо жалования и бесплатной квартиры, пользовались всеми возможностями дворцовой жизни. К ним ходили гости, для которых устраивались попойки, так что визитёры, «хватив лишку», оставались ночевать у своих хозяев, в их дворцовых квартирах. Дворцовая полиция на это смотрела сквозь пальцы, мало вмешиваясь в жизнь дворцовых обитателей. Вместе с остальными Халтурин участвовал в «набегах» на кладовые дворцовой кухни и охотно делился «добычей» с земляками, навещавшими его. Помимо Башкирова, в его подвальной комнате частыми гостями были вятичи Аленицын и Скурихин, делившие квартиру с Башкировым. Они стали совсем «своими» во дворце, давая уроки детям рабочих и служащих и получая плату «припасами», добытыми вышеописанным способом. Для небогатых студентов это было очень кстати! В свою очередь, «Батышков» навещал своих друзей, стоявших на квартире у чиновника политической полиции. Квартирным хозяевам он понравился, и они часто сиживали за общим столом, распевая под гитарку душещипательные песенки и озорные куплеты.

Н.Кибальчич	А.Желябов

Всё это удалось узнать полицейским чиновникам, ведшим расследование, допросив знакомых и родственников Халтурина, которых в разных местах «на всякий случай» взяли под арест. Также выяснили, что, используя своё положение, Халтурин, обладавший навыками черчения и технического рисования, полученными в вятском училище, составил поэтажный план помещений того крыла дворца, в котором он поселился. Он выбрал и место покушения — малую столовую, под которой находилась дворцовая кордегардия, а уже под ней комната, в которой Степан жил с тремя столярами и жандармом. Согласно плану Халтурина, он должен был произвести взрыв в подвале, чтобы тот разнёс кордегардию и обрушил вниз столовую со всеми, кто там будет. На конспиративном свидании он передал свой чертёж и пояснительную записку А.Квятковскому, который поддерживал с ним связь после того, как Михайлов уехал в Москву помогать с устройством мины под полотном Московско-Курской железной дороги. Квятковский показал план и записку Николаю Кибальчичу, в то время бывшему главным «химиком» и «техником» террористов. Расчёты, произведённые Кибальчичем, показали: для того, чтобы взорвать императорскую семью в её собственной столовой, потребуется пять пудов динамита.

Такой объём взрывчатки решили переносить к месту закладки заряда постепенно, порциями. В принципе план был одобрен, но сразу его осуществить не было возможности: во дворце стали готовиться к возвращению хозяев дворца с курорта. Всюду в Зимнем шла чистка и уборка, а Халтурин был по горло завален работой, и он просто не мог выходить из дворца. До самого выезда императорской фамилии из Крыма ничего не было сделано для устройства мины.

Потом последовала кошмарная цепочка провалов: все три минные ловушки, устроенные на дорогах, не сработали. В Одессу императорская семья не попала изза штормов, и прямо из Крыма выехала поездом. Под Александровском Желябов и Окладский напортачили с электрической проводкой, ведшей к заряду от гальванической батареи, и взрыв не состоялся. Под Москвой террористы то ли перепутали поезда, то ли прозевали императорский, теперь уже в точности никто не скажет, – главное, что они пустили под откос не тот поезд. Вместо эффектного цареубийства у них получился какойто дурацкий и совершенно пустопорожний фейерверк. После этих неудач мина в Зимнем дворце из резервной стала самой главной, и за её подготовку взялись всерьёз.

Теперь Степан едва ли не каждый день встречался на конспиративной квартире с руководившим его действиями Александром Квятковским, от которого он получал инструкции и динамит. Частями, по нескольку фунтов зараз, под видом сахара он проносил взрывчатку во дворец и прятал в сундуке, служившем ему постелью. Сундук он поставил в угол, где сходились две несущие стены – это посоветовал Кибальчич, сказавший, что так удар взрывной волны будет ощутимее для конструкции здания.

Динамит, передававшийся Халтурину Квятковским, поставлял Григорий Исаев, вырабатывавший взрывчатку в квартире № 27 на Большой Подьяческой улице, 37, где он устроил подпольную лабораторию. Кибальчич изготовил особенный детонатор для подрыва мины: стеклянную трубочку, заполненную веществом, способным гореть даже в безвоздушном пространстве. От него же был получен и огнепроводный шнур. Всё это Халтурин, пользуясь слабым контролем за входом и выходом во дворец, пронёс вполне благополучно.

Халтурин потряс своих приятелей, когда во время очередной конспиративной встречи рассказал, что однажды остался с императором в его кабинете один на один. Степана вызвали, чтобы срочно исправить какуюто мелочь, он работал, а император чтото читал и писал за столом. По словам террориста, он мог бы запросто убить Александра II обычным молотком и уйти из дворца, но у него «не поднялась рука» — император как частное лицо ему казался вполне милым человеком, который к тому же был очень деликатен и добр с рабочими. В подтверждение своих слов Халтурин показал Квятковскому безделушку, которую взял с письменного стола императора «на память», когда остался один в кабинете царя. Старший товарищ приказал ему вернуть вещицу, чтобы не породить подозрений.

Всё шло по плану, но 24 ноября 1879 г. у себя на квартире в доме № 13 по Лештукову переулку был арестован Квятковский, живший по паспорту Чернышёва. При обыске у него нашли около полпуда магнезийного динамита, подготовленного к переправке во дворец, разные взрыватели для мин и мятую бумажку, которую Квятковский попытался уничтожить. Бумажку у него отняли и, рассмотрев её внимательно, установили, что это был план части Зимнего дворца, с крестиком на месте столовой. Разобравшись, что это план дворца, сыщики насели на Квятковского с вопросами: где взял он этот чертёж? Зачем поставлен крестик на столовой? Что там? Террорист молчал, но этим только усугублял подозрения.

Дворцовая полиция обыскала саму столовую, все смежные с ней помещения, под ней, над ней, но ничего не было найдено. Охрана была усилена, каждый рабочий и служитель дворца должен был постоянно носить при себе особый значок – медную бляху с номером,  которую надлежало предъявлять по первому же требованию часовых и надзирателей. Также прекратили посещения всех посторонних. Дворцовая охрана начала практиковать внезапные обыски, и, по собственному признанию Халтурина, сделанному товарищам при очередной конспиративной встрече, он обмер, думая, что попался, когда ночью в их каморку вломились несколько полицейских во главе с начальником дворцовой полиции.

От провала Халтурина спасло только то, что эти обыски проводились чрезвычайно небрежно, поверхностно, и больше для проформы – они только посмотрели в углах, порылись в носильных вещах, а в сундук не заглянули. Потом эти обыски повторялись, и он даже привык к ним. Продолжая играть роль «деревенского», он приставал с расспросами к «более опытным» людям, интересуясь: «Чего они ищутто?» Ему объясняли, что, дескать, гдето во дворце спрятался социалист, вот его и ищут.

— А как же они его найдут? – продолжал допытываться Степан. — На лбуто у него не написано?

Халтурин до последнего дня был вне подозрений. Более того, этот приятный и работящий парень, трезвый и хорошо зарабатывающий, очень приглянулся жившему со столярами жандарму. У служивого имелась дочь на выданье, и он стал заводить со Степаном «сурьёзные разговоры» о её будущности и всём прочем в таком роде.

Пропавший у Квятковского динамит был готов компенсировать флотский лейтенант Николай Суханов, служивший в Кронштадте: он был по специальности минёр и имел доступ к складам взрывчатых веществ. Но проносить взрывчатку были опасно – входы во дворец начали охранять более бдительно. К тому же у Халтурина стали сдавать нервы – он не выдерживал постоянного напряжения, игры, житья в ожидании ареста. Желябов, ставший во главе дела после ареста Квятковского, лихорадочно торопил его, а Степан уже был на пределе сил. Перед Рождеством ему выдали премию — сто рублей наградных от дворцового ведомства, но, несмотря на явные признаки благоволения начальства и успешное продвижение дела, психика Халтурина потихоньку сдавала, и он вдруг впал в мистицизм. Впрочем, это было довольно распространённое увлечение в среде террористов«народовольцев», они даже потусторонние силы пытались привлечь себе на помощь. Искать духовной поддержки у «официальной религии» они никак не могли – христианство расценивает убийство как смертный грех, во имя чего бы его ни совершали, и потому народовольцы отвергали учение Христа. Что же им ещё оставалось? О, выбор был богат, но моднее всего был спиритизм, и столоверчением баловались многие революционеры в своих кружках. В Петербурге тогда вообще было модно гадать о смерти императора: когдато в Париже цыганка нагадала Александру II, что он переживёт восемь покушений, а девятое его погубит. Нумерология – магия чисел – тогда была в неменьшем ходу, чем спиритизм, а потому многие сосредоточенно складывали по разным магическим системам всевозможную цифирь, связанную с императорской фамилией.

Всем этим Халтурин чрезвычайно интересовался, жадно расспрашивая товарищей о том, что сообщили им духи на очередном спиритическом сеансе, хватался за карандаш, писал цифры, буквы, складывал, вычитал, делил и множил, выписывал в линию и в столбик, но ничего путного, указывавшего на будущее, у него не выходило, а оно, это страшное будущее, неумолимо приближалось к нему.

За зиму 1879/1880 гг. Халтурин натаскал во дворец около трёх пудов динамита, но проносить его становилось всё опаснее. Не найдя затаившегося во дворце террориста, жандармы всё ужесточали режим пропуска, и больше тянуть было нельзя – столяров собирались переселить в другое место. Заряд в сундуке был уже значительным: Кибальчич считал, что его вполне хватит для подрыва кордегардии и обрушения столовой, но Халтурин требовал ещё усилить мину. Ему возразили, сказав, что тогда посторонних жертв станет ещё больше, чем они даже допускали, принимая его план. На это Степан отвечал: «Число жертв в любом случае будет огромно. По меньшей мере полсотни человек погибнут. Так лучше уж не жалеть динамита так, чтобы посторонние люди не погибли совершенно бесполезно, чтобы царь наверняка был убит. Хуже будет всё опять начинать заново». Последнюю, самую крупную партию взрывчатки он пронёс в субботу 4 февраля, спрятав её в корзине под крахмальными рубашками.

На 5 февраля был назначен обед императорского семейства с принцем Гессенским, который сервировали в Малой столовой.

Халтурин под вечер воскресенья увёл всех своих соседей в трактир, угощал их, и когда все основательно подпились, незаметно ушёл. Вернувшись во дворец, он поджёг у себя в каморке запальный шнур и спешно покинул Зимний. На обычном месте, недалеко от дворца, в пять вечера его, как всегда, ждал Желябов. Степан подошёл к нему, спокойно поздоровался и както буднично произнёс: «Ну, готово!», и в этот момент грянул страшный взрыв. Все огни во дворце погасли, мимо террористов, замерших на месте, побежали к Зимнему люди, и им тоже хотелось побежать вместе с другими, посмотреть — что же вышло? Издали было видно, что из дворца чтото выносят: то ли трупы, то ли мешки. Но подойти ближе они не решились – взяли извозчика и поехали прочь. Халтурина укрыли на конспиративной квартире. Там террорист наконец несколько расслабился, и тут же сказалось напряжение последних месяцев – он почувствовал себя больным, совершенно разбитым, капризничал, требовал оружия, говорил, что живым не сдастся. Его еле успокоили, сказав, что квартира защищена динамитными бомбами, и он, в случае чего, подорвёт и себя, и жандармов, которые придут за ним.

Там же он узнал, что план его провалился – заряд не пробил потолка кордегардии, и все страшные жертвы, принесённые ради убийства самодержца, оказались напрасными. Несколько утешало его то, что этот взрыв во дворце произвёл огромное впечатление на всю Россию – теперь террористы казались вездесущими, могущественными, страшными, как демоны мести, проникавшими всюду. Но личные его перспективы были весьма незавидными: Халтурин превратился в «живого покойника». Он уже ни в коем случае не мог рассчитывать на снисхождение суда. Приговор был очевиден, оставалась небольшая формальность – нужно было его поймать, но Халтурин сгинул из поля зрения полиции.

Со дня взрыва в Зимнем дворце минуло два года. За это время произошло множество событий: охота террористов на царя завершилась полным успехом — они убили Александра II, только пользы это не принесло никому. Вместо Александра Николаевича на престол вступил его наследник, революционный порыв не всколыхнул массы, а сами боевики «Народной воли» были пойманы, судимы, приговорены кто к казни, кто к каторжным работам.

Та же участь постигла большинство из тех, кто был причастен ко взрыву в Зимнем дворце, — их начали брать ещё раньше. Двух старых знакомых Халтурина — Квятковского и Преснякова — повесили, лейтенанта Суханова расстреляли, остальные получили сроки на каторге, некоторые умерли в казематах. Халтурин же так и оставался в розыске, не выходя в своём общении за рамки узкого круга доверенных лиц террористов. Прятали его довольно тщательно, но круг потихоньку смыкался: Исполнительный комитет «Народной воли» был полностью разгромлен и фактически прекратил своё существование – это название стали использовать несколько отдельных групп, пытавшихся восстановить организацию на юге России, в Одессе.

На ликвидацию этих остатков террористического подполья был направлен опытный и ловкий следователь, прокурор киевского военноокружного суда генералмайор Стрельников, когдато боровшийся с первыми террористами – киевской группой Валериана Осинского. Опасаясь этого опасного противника, подполье приняло решение убить Стрельникова. Халтурин, в то время укрывавшийся в Одессе, был очень болен – у него была чахотка, тем не менее он вызвался помогать Желвакову, который должен был стрелять в прокурора. Они выследили Стрельникова, вызнали его распорядок дня и решили убить прокурора во время его традиционной вечерней прогулки по бульвару.

О том, что террористы приговорили его к смерти, генерал знал, но продолжал исполнять свой долг, не меняя образа жизни, полагая, что проявление такой осторожности ниже его достоинства – он не мог, не имел права показать террористам, что боится их – это они должны были его бояться. Вечером 18 марта 1882 г. он вышел на прогулку как обычно. Убийца подошёл к генералу, когда тот сидел на лавочке в боковой аллее бульвара, выходившей на Приморскую улицу, и выстрелил в голову своей жертве, затем бросился бежать. Убийца даже успел заскочить в поджидавшую его пролётку, но уйти ему и его сообщнику не удалось – их настигли, и хотя оба преступника отчаянно сопротивлялись, их скрутили и доставили в полицию. Там они назвались Степановым и Косогорским, признали принадлежность к «Народной воле», и объявили, что решение о казни генерала Стрельникова было принято Исполнительным комитетом «Народной воли» ещё два года назад, и они теперь только привели приговор в исполнение.

Судили их скоро: длительного следствия не потребовалось — всё произошло на глазах у фланировавшей по бульвару публики. Степанова и Косогорского приговорили к смертной казни и 22 марта 1882 г. повесили. Подлинные имена казнённых стали известны спустя неделю после их казни – их опознал видный деятель революционного подполья Яков Стефанович, арестованный феврале 1882 г., когда в Москве была разгромлена организация «Народной воли». В докладе на высочайшее имя министра внутренних дел графа Игнатьева от 30 марта 1882 г. сообщалось, что по предъявлении арестованному Стефановичу фотографий казнённых 22 марта в Одессе убийц генерала Стрельникова тот заявил, что «Косогорский» — это бывший студент Петербургского университета, сын коллежского секретаря Николай Желваков. Это именно он стрелял в прокурора Стрельникова. «Степанов», сидевший за кучера в той пролётке, на которой они рассчитывали скрыться, на самом деле был находившийся в розыске Степан Халтурин. С ним Стефанович встречался в Москве, незадолго до его отъезда в Одессу.

На подлиннике этого доклада графа Игнатьева рукой императора Александра III были сделаны пометки: имя и фамилия «Степан Халтурин» подчёркнуты, а на полях написано: «Хорошо, что избавились от него».

Валерий ЯРХО