Душа общества, или Честолюбивый эгоист

Писатель Марк Алданов о Жорже Дантесе

Смерть Жоржа Дантеса не вызвала в Париже большой сенсации. В «Журналь де Деба» (4 ноября 1895 года) в общем некрологическом списке за день он назван на четвёртом месте в следующих выражениях: «Нам сообщают о кончине... барона д’Антеса-Геккерена, бывшего сенатора Второй империи, угасшего в своём замке Сультц (Эльзас) после долгой и мучительной болезни. Ему было восемьдесят четыре года». Больше ни слова.

В «Фигаро» (5 ноября) и особенно в «Тан» (5 ноября) появились более подробные некрологи. В них сообщалось, что скончавшийся барон шестьдесят лет тому назад убил на дуэли знаменитого русского поэта Пушкина.

В один день со смертью Дантеса образовался новый кабинет буржуа, умерла эксцентричная англо-французская дама, о которой много и часто говорила светская хроника газет: её смерть, видимо, отвлекла внимание парижского общества от кончины Дантеса. К тому же он покинул Париж лет за десять до того, жил далеко, в Эльзасе — его понемногу забыли. К моему удивлению, даже столь осведомленная газета, как «Тан», напомнив в некрологе обстоятельства убийства Пушкина, почти ничего не сказала о роли, сыгранной Дантесом во французской истории.

Биографические сведения о позднейшей карьере Дантеса, в сущности, до сих пор почти исчерпываются краткой «официальной» статьей его родственника Метмана, помещённой в известном труде Щёголева «Дуэль и смерть Пушкина». В своё время, работая над «Десятой симфонией», в которой выведен Дантес, я старался собрать материалы о нём — их нашёл немного. Политическая роль Дантеса была довольно заметна в 1848—1852 гг. В пору Второй республики убийца Пушкина был в Париже видным и модным человеком.

Насаждение Древа Свободы депутатами и гражданами революционной Франции

Роковая для русской литературы дуэль не слишком повредила светской и общественной репутации Дантеса. Гораздо позднее Тургенев, в числе немногих совершённых им в жизни «подлостей», считал и то, что, встретившись в обществе с Дантесом, подал ему руку. В конце XIX столетия голландский посланник в Копенгагене Геккерен ван Келль (из другой ветви этого рода) отказался от предложенного ему поста посланника в Петербурге, сославшись на то, что человеку, носящему его фамилию, неудобно представлять Голландию в России. Но когда-то отношение к делу было у многих совершенно иное.

В книге Щёголева есть интереснейшие материалы об отношении к дуэли 27 января некоторых русских людей. Чего же можно было ждать от иностранцев? Будем справедливы: если бы Дантес после ужасного письма Пушкина не послал ему вызова, его немедленно выгнали бы из кавалергардского полка и он был бы опозоренным человеком. Отправляясь на поединок, он мог не без основания думать, что Пушкин рассчитывает его убить.

Через полстолетия после дуэли известный пушкинист-коллекционер А.Ф.Онегин, посетив Дантеса, спросил его: «Но как же у вас поднялась рука на такого человека?!» Дантес ответил не то с недоумением, не то с негодованием: «Как? А я? Я стал сенатором!» Этот рассказ я слышал от самого А.Ф.Онегина. В словах убийцы Пушкина был, конечно, и оттенок мрачной нелепости. Но, по существу, что можно было ему возразить? Дантес 27 января 1837 г. защищал свою жизнь.

Луи Адольф Тьер (1797—1877)

Высланный из России, он, по причинам мне неизвестным, лет десять оставался в тени. Мартынов, убивший на дуэли Лермонтова, потом в течение нескольких лет выдерживал в Киеве суровую эпитимию. О Дантесе это и предположить невозможно. Как бы то ни было, он начинает заниматься большой политикой лишь после февральской революции и 28 апреля 1848 г. избирается в Национальное собрание. К тому времени, за 11 лет, прошедшие с 1837 г., имя его было в Париже основательно забыто. Сообщая о его избрании, «Журналь де Деба» (30 апреля 1848 г.) называет его Hecherem, а «Ла Пресс» (5 мая 1848 г.) Heckren. По округу Верхний Рейн-Кольмар прошло 12 депутатов. Из них Heckren, землевладелец, получил наименьшее число голосов: 27 504 — за первого в списке Штруха голосовало 88 572 избирателя.

В Петербурге он, по-видимому, подчёркивал свои крайние легитимистские убеждения: в 1830 г. с оружием в руках защищал права Карла X, герцогини Беррийской. Пушкин пишет в дневнике: «Барон Дантес и маркиз де Пина, два шуана (участники контрреволюционных восстаний в защиту короля и католической церкви в Нормандии в 1793—1803 гг. — Ред.), будут приняты в гвардию офицерами». Никаким шуаном Дантес не был, да и едва ли мог быть в восемнадцать лет. В Национальном же собрании 1848 г. шуанам и вообще делать было нечего. Во всяком случае, в начале февральской революции он примыкает к Адольфу Тьеру, который уж к чему другому, а к шуанству ни малейшего отношения никогда не имел.

Шансы Тьера в 1848 г. расценивались довольно высоко. Легко понять, почему Дантес искал с ним сближения. Гораздо менее понятно, зачем нужен был Тьеру Дантес. Казалось бы, этот полуфранцуз-полунемец, усыновленный голландским дипломатом, бывший русский кавалергард, ставший членом республиканского Национального собрания, должен был бы внушать инстинктивную антипатию и недоверие такому человеку, как Тьер. Однако Дантес очень скоро становится постоянным посетителем его дома.

Об этом свидетельствует дневник «Эгерии (от фр. egerie — тайная советчица) Тьера», госпожи Дон.

С некоторым правом можно утверждать, что в сближении с Дантесом бывшего главы французского правительства сыграла известную роль именно дуэль, стоившая жизни Пушкину. Она создала Дантесу репутацию бретёра, в политике в те времена небесполезную. 27 января 1849 г. у Тьера происходит столкновение с Улиссом Трела, министром и редактором газеты «Насиональ». Секунданты Трела: бывший министр Рекюр и будущий президент республики Греви — все люди очень видные. Секунданты Тьера: маршал Бюжо и отнюдь не видный в политике Жорж Дантес. Добавлю, что маршал Бюжо в своё время, в 1834 г., тоже убил на дуэли своего противника (депутата Дюлонга). Госпожа Дон с особым удовольствием отмечает в своём дневнике (11, стр. 108), что оба секунданта её друга «assez ferrailleurs l’un et l’autre...» («оба отъявленные дуэлянты...»). Это прямой намёк на убийство Пушкина.

Национальное собрание Франция

Дуэль с Трела не состоялась. Через некоторое время, в октябре 1848 г., в Собрании начались очень бурные и очень драматические прения о французской военной экспедиции в Рим. Чтобы дать о них некоторое понятие, привожу отрывок из газетного отчёта («Ла Пресс», 20 октября 1848 г.):

М.Victor Hugo: Quoi, Messieurs, le рарe livre Rome au bras seculier!.. L’homme qui dispose de l’amour a recours a la force brutale! Exigez-vous l’amnistie du Saint-pere? (Sensation.)

Une voix a droite: Non! (Long mouvement.)

M.Victor Hugo: Non? Alors vous laisserez, les gibets se dresser a l’ombre du drapeau ricolore?! (Fremissement sur tous les bancs.)

(Г. Виктор Гюго: Итак, господа, папа отдаёт Рим светским властям!.. Обожаемый всеми человек прибегает к жестокости! Требуете ли вы оправдания святого отца? (Сенсация.)

Голос справа: Нет! (Движение в зале.)

Г. Виктор Гюго: Нет? Так под сенью трёхцветного знамени будут маячить виселицы?! (Дрожь на всех скамьях.)

Во время этих прений Дантес неоднократно прерывает ораторов весьма резкими восклицаниями с места. После одного из его замечаний, направленного против Жюля Фавра, газетный отчёт («Журналь де Деба», 19 октября 1848 г.) тоже отмечает если не «дрожь на всех скамьях», то «сенсацию». С ним уже считаются.

18 октября левый депутат Матье заявляет, что Тьер (в ту пору заигрывавший с принцем-президентом, будущим Наполеоном III) в своё время говорил: «Избрание Бонапарта президентом было бы позором для Франции».

«Я этого не говорил!» — восклицает с места Тьер. «Я сам это от вac слышал!» — тоже с места кричит депутат Биксио. Тьер тут же на заседании посылает к Биксио секундантов: один из них — Пискатори, имевший в те времена репутацию очень воинственного человека, другой — Дантес. Госпожа Дон опять с видимым удовлетворением заносит в дневник: «Геккерен — очень решительный человек. Пискатори тоже не любит мирно улаживать дела...» Ясно, что Тьер подбирал секундантов по признаку их дуэльного стажа. На этом создаётся карьера Дантеса.

Поединок Тьера с Биксио состоялся в условиях довольно необычных. Тьер заявил, что не хочет волновать свою семью: требует, чтобы дуэль произошла тотчас. Они тут же, прямо с заседания, к ужасу Собрания, отправляются с пистолетами в Булонский лес. Противники обмениваются выстрелами с двадцати шагов. Никто не ранен. Происходит примирение.

Маршал Бюжо герцог Ислийский

Биксио и Тьер возвращаются в Собрание, где, естественно, «волнение достигло апогея...». Быть может — даже наверное, — стоя на поляне в Булонском лесу, Жорж Дантес в тот день вспоминал другой вечер, другую поляну, другой, более трагический, поединок... Он тоже происходил в пятом часу. Тогда тоже противников поставили в двадцати шагах друг от друга...

Вышло, однако, так, что с Тьером он связался неудачно: поставил не на ту лошадь. К концу 1851 г. становится более или менее ясным, что борьба Законодательного собрания с принцем-президентом должна кончиться победой принца. Кухня переворота 2 декабря достаточно известна.

В ту пору разные лица или, точнее, разные «экипы» (от фр. eguipe — команда) предлагали свои услуги будущему Наполеону III. У него была своя экипа, и притом вполне надёжная: Морни, Сент-Арно, Персиньи. Дантес опять не рассчитал и примкнул к другой группе. По-видимому, он связался с Фаллу, который пользовался тогда скорее анекдотической известностью: в бытность свою министром народного просвещения отправил в Африку какого-то араба с научной целью: разыскать в пустыне людей с хвостами. Эту учёную экспедицию ему не забывали долго. Но и вообще выбор Фаллу как будто не свидетельствует о большой дальновидности Дантеса.

1 декабря убийца Пушкина явился в 6 часов вечера во дворец и предложил принцу-президенту свои услуги: его друг Фаллу считает переворот делом возможным и готов принять участие. Наполеон III, уже назначивший переворот на ближайшую ночь, был чрезвычайно любезен: пригласил Дантеса к обеду, сказал, что очень, очень рад и обдумает предложение их группы. Дантес, вероятно, был в восторге. Но радость его должна была ослабеть, когда он на следующее утро узнал, что ночью переворот произвели другие. Один из других не без юмора рассказывает, что одураченный Геккерен был в ярости.

Кажется, Наполеон III не очень высоко ценил Дантеса, но не прочь был при случае его использовать. Предполагалось, что у бывшего кавалергарда есть большие русские связи. Его и послали с миссией к находившемуся за границей императору Николаю 1 (с которым Наполеон хотел установить более добрые отношения).

После 15 лет Дантес снова встретился с царём. Они долго беседовали, — должно быть, начало беседы было странное и затруднённое. Царь был очень любезен и полушутливо называл своего бывшего офицера «Господин посол»... Со всем тем миссия не очень удалась — опять неудача.

Дантес тем не менее получил звание сенатора. Meриме, слышавший его в сенате 28 февраля 1861 г., писал Паницци, что убийца Пушкина — «атлетически сложенный человек, с немецким акцентом и вида хмурого... Это очень хитрый малый. Не знаю, приготовил ли он свою речь, но произнёс он её изумительно, с силой, которая произвела впечатление...».

Хвалит Мериме и содержание речи. Дантес был прекрасный оратор. Кажется, выступал он довольно часто. Но в пору Второй империи его интересовали, главным образом, финансовые и промышленные дела. Он входил в правления разных банков, обществ страховых, транспортных, газового и т.д.

Его незначительная роль во французской истории в общем подтверждает то впечатление, которое остаётся от его страшного петербургского дела. Это был не злодей, но беззастенчивый, смелый, честолюбивый эгоист, не перед многим останавливавшийся в поисках выгоды и удовольствий. Свои дела он устраивал недурно. Однако удачником я его не назвал бы. Не говорю об исторической репутации — она, вероятно, мало его волновала. Но и в чисто практическом отношении ему в жизни не так уж везло.

Он поехал в Россию, чтобы сделать там блестящую военную карьеру, — и выехал разжалованный, потеряв несколько лет, в обстоятельствах, всем известных. Во Франции он пытался сделать большую политическую карьеру, но люди, с которыми он связывался, уходили в небытие раньше, чем он рассчитывал. Это, конечно, нисколько не мешало убийце Пушкина быть в течение 60 лет «душой общества». Это был весёлый человек. Именно Дантес мог бы сказать: «Мы ж утратим юность нашу — вместе с жизнью дорогой».

1937

Очерк публикуется по книге: М.Алданов.
Очерки. М.: Новости, 1995.