Край «мягкой рухляди»и «рыбьего зуба»

Русские на Обском Севере

Сведения о начальных контактах Руси с югрой и самоедью (ненцами) относятся к XI в. Трудно сказать, когда древние русичи отважились на первое преодоление ледяных вод Карского моря и горных перевалов Северного Урала, но нет сомнения в том, что русские поморы и новгородцы были первыми европейцами, достигшими Обского Севера.

В Повести временных лет под 1096 г. сообщается: «Югра же людье есть язык нем и соседят с самоядью на полунощных странах». Это первое достоверное упоминание в русских письменных источниках о легендарной югре и самоеди.

К XIII в. русские освоили северный «печорский» путь через Урал в Сибирь. Летописи содержат известия о походах новгородских отрядов на Обь в XIV—XV столетиях: «...В 1364 г. новгородские воеводы Александр Абакумович и Степан Ляпа дошли до низовий Оби. Издавна знавшие дороги через Камень на Обь пермяки и зыряне (вычегжане, вымичи, сысоличи и др.) нередко служили проводниками в отрядах новгородцев, а затем и московских князей» [5, с. 221].

К концу XV в. в поисках «мягкой рухляди» (пушнины) и «рыбьего зуба» (моржового клыка) русские поморы проторили водные пути Студёного моря (так в старину называли Баренцево и Карское моря, неразделяемые на два бассейна) от Ямала до Таза.

С падением независимости Новгорода в 1478 г., все его северные владения, включая Печорский край, вошли в состав Московского государства.

А.В.Головнёв выделяет три этапа становления государственности Сибири, которую Россия укрепляла в течение трёх столетий (с XVI по XIX вв.): военный, конфессиональный и правовой [2, с. 90].

Поход Ермака и последовавшее за ним присоединение Сибири к России открыли период военной и административной колонизации края. Вслед за строительством Тюмени (1586), Тобольска (1587), Лозьвинского и Пелымского городков (1590—1593) был основан Берёзов (1593). Вскоре берёзовские казаки и стрельцы, находившиеся под началом воеводы Н.Траханиотова, поставили в устье р. Полуй острог, названный Носовым, или Обдорским городком (1593 г. или, по другим данным, 1594 г.). Строительство Обдорского острога открыло путь русским купцам и чиновникам царского правительства в сибирскую тундру от Ямала до Таза. С этого времени территория расселения ненцев вошла в состав Российского государства.

Обдорск переводится с коми языка как «край Оби». Возникший на месте зырянского посёлка [3, с. 96] город ненцы называли Сале — Хардом («Городом на мысу»). Он стал центром Обдорского княжества.

Co времени появления активных торговых связей с Новгородом, а особенно после присоединения Нижнего Приобья к России, огромное значение приобрела пушная охота. Пушниной русская администрация взимала ясак (налог) с инородческого населения, меха были также наиболее выгодной статьёй торговли с русскими торговцами-купцами Коми.

Главным северным русским форпостом уже с момента его основания становится Берёзов.

Основное население русских городов и укреплений в Берёзовском крае составляли служилые «по прибору» люди — городовые (пешие) казаки, литва и пушкари. В Берёзове не было стрельцов и конных казаков. В XVI—XVII в. в нём числилось от 250 до 350 служилых людей [5, с. 96].

Начиная с XVII в. Обдорск превращается в центр русской государственности на Обском Севере. В Обдорск из Берёзова для сбора ясака ежегодно посылался годовой караул, состоящий из старшины с двенадцатью казаками.

В городке находилась волостная администрация, сюда ясачные самоеды и остяки привозили ежегодную дань в пользу царя, а позже здесь совершалась практически вся торговля с местным населением. Постепенно на всех ненцев от Ямала до Таза распространилось название «обдорские самоеды».

Берёзов

Одним из основных методов утверждения российской государственности являлась политика христианизации коренного населения. В царской грамоте бывшему митрополиту Сибирскому и Тобольскому Феодору (Лещинскому) о насильственной христианизации хантов от 7 июня 1710 г. читаем: «...Сего 1710 году, июня в 6 день, ведомо нам великому государю учинилось, что которые новокрещёные Тобольские и Берёзовские и Сургутские остяки жили на Берёзове и в Коцком монастыре, ныне те непрестанно бывают в юртах, в которых идолы остяцкие. И как сей наш великого государя указ получишь, то, выбрав по своему рассмотрению из монахов, или из священников, человека доброго, и велеть ему, по нашему великого государя указу, ехать вниз великой реки Оби до Берёзова и далей, и где найдут по юртам остяцким их прелесные мнимые боги шайтаны, тех огнём палить и рубить и капища их разорить, а вместо тех капищ часовни строить и святые иконы поставляти…» [4, с. 112]. Чтобы привлечь местное население к крещению, также в грамоте указывалось: «...И которые остяки малые и великие веруют и крестятца, тем остяком нашего великого государя милость ясашные доимки все оставлять указали, и впреть не спрашивать, и в доимочных книгах тое их доимки вынести, чтоб тем доимки не помянулись» [там же, с. 113].

Наибольших успехов миссионеры достигли в западных, самых легкодоступных районах края. По имени главного вдохновителя крещения этот период можно назвать эпохой Лещинского.

Обдорск не раз подвергался нападению со стороны остяков и самоедов и многократно перестраивался. По указам (1730—1731) Анны Иоанновны в Обдорске было возведено новое деревянное укрепление и он получил статус крепости. Там была учреждена «годовая обережь»: для несения службы из Берёзова командировалось от 50 до 100 казаков.

В 1799 г. в Обдорске по распоряжению тобольского губернатора была отменена годовая «обережь» и упразднён «арсенал». Ратные люди переводились в другие сибирские города, а оставшиеся казаки перешли под начало гражданских комиссаров.

В 1822 г. по реформе М.Сперанского Тобольская область была переименована в губернию
[5, с. 336].

Благодаря принятию Устава «Об управлении инородцев» в 1822 г. был совершён третий — правовой — «захват» туземного населения. Регламентация жизни сверху ещё более усилилась; при видимости народоправства реальными инстанциями управления и судопроизводства оказались инородные управы во главе с русскими писарями, уездные и губернские административные органы. По имени инициатора реформы 1822 г. этот период в истории российского влияния на туземцев можно обозначить как эпоху Сперанского [2, с. 90].

В XVI—XVIII вв. торговые, промышленные и «гулящие» люди обитали в северных городах лишь сезонно.

На протяжении всего XVIII в. русское население северных уездов (Сургутского и Берёзовского) почти не увеличилось. В это же время русские купцы начали всё чаще посещать Обдорск, который постепенно выдвинулся на ведущие позиции по сумме товарооборота.

В XVIII—XIX вв. экономический интерес русских предпринимателей к тундровым районам усилился, но только в первой половине XIX в. они начали селиться на постоянное жительство в Обдорске. Это объясняется, во-первых, тем, что вследствие «испромышления» соболя возросло значение песца на пушном рынке, во-вторых, началось рыбопромышленное освоение низовьев Оби.

Усть-Цильма. Рисунок

Во второй половине XIX в. прирост русского населения в Обдорском крае заметно увеличился. По данным переписи 1897 г., в селе Обдорском проживали 1249 человек: 421 (222 мужчины, 199 женщин) русских, 539 зырян, 164 самоеда, 94 остяка, 27 вогулов и несколько татар, евреев и поляков. Значительное число русских населяло села Кушеват — 70 человек и Мужи — 60 человек. Несколько русских семейств проживало в юртах Шурышкарских, Вандиязских и Шуга [5, с. 347].

Увеличению численности русского населения в конце XIX в. во многом способствовало развитие товарного рыболовства. Крупные рыбопромышленные заведения тобольских и берёзовских предпринимателей на сезон нанимали от 40 до 150 рабочих.

С 1870-х гг. в Обдорск ссылались политические из революционных центров России.

В начале ХХ в. в селе Обдорском насчитывалось 116 домохозяев (1061 человек) [там же, с. 357]. По архивным материалам, русских в Берёзовском крае в 1909 г. проживало 4946 человек.

Русское население летом занималось рыболовством, а зимой скупало пушнину у остяков и самоедов, составляя конкуренцию русским торговцам. Поскольку тобольские и берёзовские купцы розничной торговлей почти совсем не занимались, постоянные обитатели Обдорска выступали посредниками между ними и добытчиками пушнины. Предметами торга, часто менового, служили загодя приобретённые у купцов товары, а также выпекавшийся обдорянами хлеб. В годы полной или ограниченной винной монополии на первое место в торговле выходила водка. Её сбытчиков не останавливали ни штрафы, ни отсидки в «каталажке», поскольку подпольная виноторговля всегда давала хорошую прибыль. Скупленная или выменянная пушнина затем продавалась приезжим купцам.

Русские, превратившись в постоянных обитателей Крайнего Севера, по сравнению с коми-ижемцами (тоже пришельцами) сохранили свой, резко отличный от аборигенного уклад хозяйства и быта. Прежде всего, они не стали профессиональными рыболовами и охотниками. Не были русские переселенцы Нижнего Приобья и оленеводами, хотя некоторые из них обзаводились оленями за счёт стад, ставших бесхозными после эпидемий тифа или оспы. Однако сами они их никогда не выпасали, а нанимали ненцев. Русские повсеместно держали коров и лошадей, использовали покупные лодки и снасти, изготовленные в Берёзове и Тобольском уезде. Они во многом сохранили типично русские обычаи: еду, одежду, жилища, бытовые привычки, особенно стремление к чистоте, обязательной бане и т.д.

Заимствование у аборигенов сказалось в некоторых элементах материальной культуры: зимняя одежда (малица, гусь) и обувь (пимы, чижи); употребление в пищу рыбы и оленины в сыром виде; инвентарь, например «колыдан» — большой хантыйский сачок для ловли рыбы.

Влияние аборигенов на пришлое население не ограничилось материальной сферой, а сказалось, к примеру, на их языке. Если словарный запас ижемского диалекта коми языка пополнился многими ненецкими словами, связанными, прежде всего, с оленеводством, то инолингвистическое воздействие на русскую речь имело главным образом фонетический, звуковой характер и привело к особенностям произношения. Почти все обдоряне (мужчины без исключения) хорошо говорили по-хантыйски и по-ненецки, без чего была невозможна торговля. В итоге развилось так называемое «сладкозвучие», свойственное всем русским говорам на севере Сибири и усиливавшееся по мере удаления на восток. Среди обдорян «сладкозвучие» было слабым и большинством осмеивалось. Случаи утраты родного языка были единичными, хотя некоторые из обдорских русских говорили по-«остяцки» и между собой. Несмотря на тесные хозяйственные связи с ненцами и хантами, смешанные браки русских с ними встречались крайне редко. Поэтому русское меньшинство сохранило «великорусский» физический тип.

Говоря об иноэтническом влиянии на коми-ижемцев, необходимо подчеркнуть, что преобладало русское влияние. Динамичные выходцы из бассейна Печоры легко воспринимали русский язык, обычаи, показывали склонность и способность к образованию, при этом сохраняя свой язык.

Гораздо более сильным и во многих отношениях негативным оказалось воздействие русской колонизации на жизнь аборигенного населения Обдорского края. В большей степени оно сказалось на хантах, теснее соприкасавшихся с пришельцами, в меньшей — на ненцах.

Описывая негативные последствия колонизации для коренного населения, дореволюционные исследователи и администраторы на первый план единодушно ставили пьянство, обнищание, болезни. Реже они писали о разрушении духовной культуры, утрате этнической самобытности [6, с. 176—177].

Однако подобные процессы не затрагивали большей части ненцев, живших в значительном удалении от поселений русских и оседлых коми-ижемцев.

Тундровая культура оказалась более стойкой к внешнему воздействию. Когда в XVIII в. пушной бум, а в XIX в. рыбопромышленность достигли тундры, товарными отношениями была затронута не ведущая сфера хозяйства — оленеводство, а подсобная — отдельные промыслы. Поэтому и в ХХ в. ненецкая культура без особого напряжения перенесла уничтожение рынка. Она даже выдержала массовые конфискации оленей и коллективизацию [2, с. 92]. Причём и в наши дни кочевой образ жизни способствует сохранению культуры быта ненцев и хантов таким, каким он был у них на протяжении многих веков.

Как воспринимали русские окружавший и численно превосходивший их инородческий мир, какое поведение из этого вытекало?

Отвечая на этот вопрос, уточним, что русские обитатели Обского Севера подразделялись на постоянных и временных жителей. Первые, считавшие этот суровый край своей родиной, ценили высокую приспособленность аборигенов к его условиям и многое у них почерпнули. Они стремились поддерживать дружеские отношения с коренным населением, помогали при неудачной охоте или рыболовстве, т.к. понимали, что их собственное благополучие зависит от благосостояния хантов и ненцев. Приезжие предприниматели, а тем более рабочие-сезонники смотрели на Север только как на источник наживы, не считаясь с интересами коренных жителей и не думая о неизбежных негативных последствиях.

Остяк-охотник. Из фотоархива РЭМ

Однако и старожилы, и приезжие полагали аборигенов стоящими ниже русских во всех отношениях. Моральные правила, обязательные в общении русских друг с другом, не считались обязательными для инородцев. Но в то же время за местным населением признавались такие качества, как доброта, честность, гостеприимство, простодушие и др.

Совсем другим было отношение русских к коми-ижемцам, т.к. те выступали не как объект извлечения наживы, а как конкурирующая группа. Их считали хитрыми, бесчестными, разоряющими инородцев. Но в то же время признавали их деловые качества: смекалку, энергию, предприимчивость, физическое здоровье. Основным объектом неприязни укоренившихся русских были не богатые приезжие торговцы, не коми-оленеводы, поскольку их интересы не пересекались, а коми-ижемцы, осевшие на постоянное жительство. Ведь они пытались, и успешно, занять ту же экономическую нишу —посредническую торговлю с инородцами. И преуспевали на этом поприще.

К сожалению, нет документальных материалов, чтобы рассказать о типичных представлениях инородцев и коми-ижемцев в отношении русских [6, c. 180—18l].

Малочисленность постоянного русского населения на Обском Севере в XVIII — начале XX в. объясняется не только природными условиями, делавшими невозможной земледельческую колонизацию. Этому способствовала государственная политика, оберегавшая инородческие угодья от пришельцев-звероловов и долго не разрешавшая свободную торговлю с аборигенами. Поэтому здесь не оседали ни пашенные крестьяне, ни зверопромышленники и очень долго — торговцы. Более того, в первой половине XIX в. местной администрацией не раз возбуждался вопрос о выселении русских из сёл Обдорское, Мужи и других поселений в места приписки — Берёзов и Сургут. Поэтому становление укоренившегося, не состоявшего на службе у правительства русского населения происходило в Нижнем Приобье намного медленнее, нежели в южных областях [там же, c. 111].

Остяки на нартах запряженных оленями. Из фотоархива РЭМ

Таким образом, постоянное русское население на севере Берёзовского края сформировалось сравнительно поздно, в 50—90-х гг. XIX в., и практически всё оно концентрировалось в селе Обдорском.

За период с XVIII до начала XX в. политика Российского государства в отношении туземного населения Обдорского Севера была достаточно чётко сформулирована и имела выраженный патерналистский характер. Эта имперская политика в Западной Сибири была затем, в той или иной степени, заимствована советской властью [5, с. 413].

Советское государство уделяло первостепенное внимание использованию биологических ресурсов Ямала. Но дальнейшее промышленное и транспортное освоение края зависело от его обеспеченности необходимой рабочей силой. Её источником служили мобилизации коммунистов и комсомольцев, специалистов и руководителей, организованный набор работников извне, ссылка крестьян. «Первая партия спецпереселенцев в количестве 2650 человек была доставлена на Ямал по зимнему пути в феврале 1930 г. А к осени 1930 г. на Ямале скопилось столько спецпереселенцев, что не хватало жилья, питания и медикаментов» [1, с. 89].

Ненцы реки Окотэтто в тундре. Из фотоархива РЭМ

В советский период Полярный Урал в зоне Ямало-Ненецкого автономного округа интенсивно изучался, но промышленного развития он не получил.

В 1960-е гг. начинается геологическое изучение природных богатств Ямала с целью нахождения нефтяных месторождений. Буровые работы проводились в Тазовском, Ямальском, Шурышкарском, Надымском районах.

14 апреля 1962 г. впервые в округе был получен газ. Открытие в 1965 г. новых крупных газовых месторождений вывело Ямал в число богатейших газовых регионов.

В 1970-е гг. были открыты нефтяные месторождения. На востоке Ямало-Ненецкого автономного округа начали строиться посёлки, которые, очень быстро разрастаясь, становились городами
(г. Надым — 1972 г., г. Новый Уренгой — 1980 г., г. Ноябрьск — 1982 г., г. Муравленко — 1990 г.,
г. Губкинский — 1996 г.). Высокими темпами идёт миграция населения (в том числе и русского) в центральные районы Ямало-Ненецкого АО.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Головнёв А.В. и др. История Ямала. Тобольск – Яр-Сале, 1994.

2. Головнёв А.В. Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров. Екатеринбург: УрО РАН, 1995.

3. Мартынова Е.П. Очерки истории и культуры ханты. М., 1998.

4. Наш край в документах и иллюстрациях. Тюмень: Средне-Уральское книжное издательство, 1966.

5. Ямал: грань веков и тысячелетий / Санкт-Петербург: Русская коллекция, 2000.

6. Ямал – знакомый и неизвестный / Под ред. В.Р.Цыбульского Тюмень: ИПОС СО РАН, 1995.

Н.ШУШАРИНА,
учитель истории школы-интерната
(пос. Аксарка Ямало-Ненецкого АО)