| |||||||||||||||||||||||
От редакции. Личность и деятельность императора Николая I всегда вызывала противоречивые оценки. Ещё его современники никак не могли сойтись во мнениях: чего в его деяниях больше — хорошего или плохого? Но как ни странно, за 150 лет, прошедших со дня смерти Николая I, эти споры не заглохли, а, напротив, усилились. Стало приличным в образованном (либеральном) обществе отзываться о Николае Павловиче пренебрежительно и негодующе. Заметим попутно, что весомую лепту в такие оценки внесли Лев Толстой и Николай Лесков. Сменялись эпохи, политические и социальные системы, а объективное рассмотрение личности императора и его времени всё ещё продолжает оставаться в дефиците. Конечно, дают о себе знать штампы и стереотипы сознания историков, но и сам царь тоже поспособствовал этому. Поражение в войне и национальный позор потомками не забываются! Мы предлагаем нашим читателям честную и взвешенную попытку разобраться в николаевском царствовании (см.: История. № 4/2005). Автор статьи, известный литературовед и историк русской общественной мысли Борис Тарасов сосредоточил своё внимание на рассмотрении государственной и внешнеполитической деятельности Николая I. Немецкий философ Гегель заметил однажды, что если в голове нет идеи, то глаза не видят фактов. Перефразируя это высказывание, можно с неменьшей справедливостью утверждать, что чрезмерная увлечённость или даже одержимость той или иной идеей (либеральной, консервативной, демократической, классовой, социалистической и т.п.) также делает историка или философа, писателя или публициста слепым к не соответствующим ей фактам, заставляя не только проходить мимо неудобных событий, лиц, явлений, но и превратно истолковывать их. Наша отечественная история и культура в XX в. не раз испытывали на себе трагические последствия революционных и радикальных методов мышления и практики. Ю.Ф.Самарин нетривиально определял революцию как «рационализм в действии», «формально правильный силлогизм, превращённый в стенобитное орудие против живого быта», как подведение под априорную догму «данной действительности и приговор над последней, изрекаемый исключительно с точки зрения первой — действительность не сходится с догмой и потому осуждается на смерть» (сначала с помощью книг и журналов, а затем с использованием топоров и вил).
Ещё один важный, но «скрытый» признак революции, дух которой, кстати говоря, был глубоко антипатичен Николаю I, отметил другой его современник, Ф.И.Тютчев: «Революция прежде всего враг христианства! Антихристианское настроение есть душа революции; это её особенный отличительный характер». И действительно, либерально-демократические, а затем и радикально-социалистические догмы решительно отторгали от себя всё то, что так или иначе было воспитано и взращено православными, государственными, народными традициями и не совмещалось с новаторской ломкой, политическим маккиавеллизмом, моральной казуистикой. Хирургия «правильных» силлогизмов осуждала на смерть не только исконные слои русского народа с христианским мирочувствием (духовенство, дворянство, крестьянство, казачество), но и внедрялась в историческую мысль, которая оказывалась надолго пленённой диктатурой «прогрессистской» логики, «освободительных» клише, обрезавших полноту и искажавших подлинность протекших веков. Вследствие целенаправленного отторжения православных устоев, произвольного усечения и тенденциозной интерпретации тысячелетних пластов национального бытия, на передний план общественного сознания длительное время искусственно выводилась и последовательно внедрялась линия отрицания, протеста и насильственных изменений в государстве, идущая, условно говоря, от А.Н.Радищева через декабристов к революционным демократам и готовившая идейную и методологическую почву для будущей беспамятной авангардистско-большевистской идеологии. Недаром последняя, пусть и значительно искажая их, опиралась на деятелей типа В.Г.Белинского или А.И.Герцена, Н.Г.Чернышевского или Д.И.Писарева, чьи научно-гуманистические идеи не согласовывались прежде всего с христианскими традициями, разрушали исторические предания и обрывали преемственные связи, которые подвергались продуманному шельмованию. Неудивительно поэтому, что эпоха Николая I с её основными жизнестроительными началами православия, самодержавия и народности стала излюбленной мишенью как для «либеральной», так и для «коммунистической» историографии (недаром К.Маркс и Ф.Энгельс считали русскую монархию одним из самых серьёзных препятствий на пути практического осуществления собственных революционных теорий). Его правление принято обычно называть периодом мрачной реакции и безнадёжного застоя, когда повсюду водворялись деспотический произвол, казарменный порядок и кладбищенская тишина. Укротитель революций, жандарм Европы, тюремщик декабристов, неисправимый солдафон, «исчадие мундирного просвещения», «удав, тридцать лет душивший Россию» — таковы типичные оценки царя, свойственные перечисленным выше подходам.
Категорические приговоры Николаю I и огульное осуждение целого царствования заставляли всякого рода «силлогистов» сокращать огромное количество фактов, дававших материал для совершенно иных, положительных умозаключений. Так, французский поэт и политический деятель А.Ламартин заявлял: «Нельзя не уважать Монарха, который ничего не требовал для себя и сражался только за принципы». Прусский король Фридрих-Вильгельм IV, с юных лет коротко знавший Николая I, также выделял после его кончины высокие качества русского царя: «Один из благороднейших людей, одно из прекраснейших явлений в истории, одно из вернейших сердец и, в то же время, один из величественных государей того убогого мира отозван от веры к созерцанию». А.С.Пушкин, чьи отношения с императором были сложными и неоднозначными, отмечал несомненные достоинства и петровский масштаб его личности. О «благородной простоте обаятельного величия» царя говорил славянофил Ю.Ф.Самарин, хотя и встречал с его стороны довольно резкое несогласие в вопросах соотношения племенных и имперских начал во внутренней и внешней политике. По свидетельству И.С.Аксакова, «с величайшим уважением» отзывался о Николае I Ф.М.Достоевский, оказавшийся, как известно, по его воле на каторге за участие в кружке петрашевцев. «Государем-рыцарем» именовал его митрополит Анастасий (Грибановский), К.Н.Леонтьев же называл Николая I «великим легитимистом» и «идеальным самодержцем», призванным задержать «всеобщее разложение». А по словам В.С.Соловьёва, «в императоре Николае Павловиче таилось ясное понимание высшей правды и христианского идеала, поднимавшее его над уровнем не только тогдашнего, но и теперешнего общественного сознания». Казалось бы, столь высокие оценки глубоких и авторитетных писателей и мыслителей требуют соответствующего осмысления или хотя бы минимального внимания. Однако и в широко популярных, и в сугубо научных трудах почти невозможно найти ссылки на мнения, события и факты, не укладывающиеся в ставшие общепринятыми силлогизмы. Поэтому важно вспомнить те черты личности, обстоятельства правления и особенности деятельности Николая I, которые выправляют крен, созданный мировоззренческой или идеологической предвзятостью, а также помогают построению более полной и сложной картины его царствования. 1
14 декабря 1825 г. — день восстания
декабристов — стал своеобразной и драматичной
отправной точкой правления Николая I, которая не
только явилась испытанием его характера, но и
оказала существенное влияние на последующее
формирование его мыслей и действий. По свидетельству всех современников, 14 декабря, когда, наконец, была назначена новая присяга и вместе с тем вспыхнуло восстание, новый царь выказал то присутствие духа, личную отвагу и твёрдую решимость, которые во многом способствовали очень быстрому и почти бескровному прекращению бунта. «Я видел, — вспоминал он позднее, — что или должно мне взять на себя пролить кровь некоторых и спасти почти наверно всё, или, пощадив себя, жертвовать решительно государством». Рано утром Николай I собрал гвардейских генералов и полковых командиров, ознакомил их с завещанием Александра I и с документами об отречении Константина, а затем зачитал манифест о своём восшествии на престол. Слушавшие единодушно признали его законным монархом и обязались привести к присяге войска. Тогда новый царь незамедлительно заявил: «После этого вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы, а что до меня, если буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин». Ещё до встречи с гвардейским генералитетом он написал сестре Марии, герцогине Саксен-Веймарской: «Наш ангел (Александр. — Авт.) должен быть доволен, воля его исполнена, как ни тяжела, ни ужасна она для меня. Молитесь, повторяю, Богу за вашего несчастного брата: он нуждается в этом утешении, и пожалейте его». Николай I не исключал возможности царствовать и вообще пребывать на этой земле всего лишь «один час», поскольку постоянно менявшиеся обстоятельства становились всё более непредсказуемыми. Несмотря на состоявшуюся церемонию присяги в Сенате, Синоде и в первых гвардейских частях, не было никакой уверенности в благоприятном исходе. Во время церемонии в лейб-гвардии Московском полку офицеры Д.А.Щепин-Ростовский, М.А. и А.А.Бестужевы уговорили часть солдат не присягать новому государю. Раздались первые выстрелы, и пытавшиеся вмешаться полковой командир П.А.Фредерике, генерал-майор В.Н.Шеншин и полковник Хвощинский получили тяжёлые ранения. Полк вывели из казарм на Сенатскую площадь, где к нему присоединились часть солдат лейб-гвардии Гренадерского полка и гвардейский экипаж. «Сегодня вечером, — говорил хмурым утром император А.X.Бенкендорфу, — может быть, нас обоих не будет на свете, но, по крайней мере, мы умрём, исполнив наш долг». Такое же настроение владело им и накануне, когда он обращался к жене: «Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придётся умереть, умереть с честью».
Для подобного героического пессимизма имелись все основания, ибо, узнав о восстании, царь решительно намерился самолично участвовать в его подавлении. Собираясь на Сенатскую площадь, государь наугад раскрыл всегда лежавшее на его письменном столе Евангелие и прочитал выпавший отрывок, обратившись к находившемуся рядом П.В.Кутузову: «Посмотри, Павел Васильевич, какой мне стих вышел: “Аз есмь пастырь добрый; пастырь добрый душу свою полагает за овцы, а наемник, иже несть пастырь, бежит”». Затем Николай I отправился во главе верных ему преображенцев и конногвардейцев в гущу событий, сказав брату Михаилу: «Я или император, или мёртв». Как признавался он позднее небезызвестному французу-мемуаристу Астольфу де Кюстину, именно решимость идти до конца и готовность умереть ради исполнения долга придавали ему силы для спонтанных и одновременно решительных действий среди всеобщей растерянности и сумятицы. На Сенатской площади, окружённой сбегавшимся со всех сторон народом, Николай I неожиданно стал читать и разъяснять манифест, находясь на виду мятежного каре и подвергая свою жизнь ежеминутной опасности. «Самое удивительное, — как бы недоумевал он впоследствии, — что меня не убили в тот день». Желая предупредить кровопролитие, он пытался убедить бунтовщиков в законности своего права на престол и в необходимости мирного завершения противостояния. Однако увещевания петербургского митрополита Серафима и великого князя Михаила Павловича не имели успеха, а выстрел П.Г.Каховского нанёс петербургскому генерал-губернатору М.А.Милорадовичу смертельное ранение. Стало ясно, что переговорные пути исчерпаны и нельзя обойтись без картечи, которая сразу же внесла смятение в ряды мятежников. Н.М.Карамзин так описывал своё впечатление от трагического дня и так характеризовал господствующую тогда атмосферу: «14 декабря я был во дворце, выходил и на Исаакиевскую площадь, видел ужасные лица, слышал ужасные слова, и камней пять-шесть упало к моим ногам. Новый император показал неустрашимость и твёрдость. Первые два выстрела рассеяли безумцев с Полярною Звездою, Бестужевым, Рылеевым и достойными их клевретами. Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятеж. Ни крест, ни митрополит не действовали!» Словно дополняя Карамзина, В.А.Жуковский, лично знавший многих декабристов, восклицал: «Какой день был для нас 14 числа! В этот день всё было на краю погибели и всё бы разрушилось. Но по воле Промысла этот день был днём очищения, днём ужаса, но в то же время днём великого наставления для будущего... Мы прожили вековой день... Государь отстоял свой трон... Отечество вдруг познакомилось с ним, и надежда на него родилась посреди опасности, устранённой его духом... Одним словом, во все эти решительные минуты Государь явился таким, каков он быть должен: спокойным, хладнокровным, неустрашимым. Он представился нам совершенно другим человеком; он покрылся честью в минуту, почти безнадёжную для России». Таков был взгляд, как говорится, со стороны. Сам же монарх испытывал «жгучую боль», которую, по его собственному ощущению, невозможно забыть до конца своих дней. «Я Император, — писал он брату, — но какою ценою. Боже мой! Ценою крови моих подданных». Он глубоко сожалел о том, что не удалось мирно разрешить возникший конфликт, искренне стремился разобраться в истинных причинах восстания и по справедливости оценить степень вины каждого заговорщика. 2 Назначенное царём следствие открывало, что в основе увлечённости декабристов, которых Пушкин называл «лучшим цветом» поколения, новыми идеями и их возможным приспособлением к русской действительности лежали благородные побуждения уничтожить «разные несправедливости и угнетения» и сблизить сословия для роста общественного благоденствия. Примеры засилия иностранцев в высшей администрации, лихоимства, нарушения судопроизводства, бесчеловечного обращения с солдатами в армии волновали возвышенные умы молодых дворян, воодушевлённых патриотическим подъёмом 1812 г. Вместе с тем «великие истины» свободы, равенства, чести, необходимые для блага Отечества, ассоциировались в сознании декабристов с республиканскими учреждениями и европейскими социальными формами, которые они в теории механически переносили на русскую почву, стремясь «пересадить Францию в Россию». Отвлечённость и умозрительность такого перенесения заключались главным образом в том, что оно осуществлялось без соотнесённости с историческим прошлым и национальными традициями, веками формировавшими духовные ценности, психологические особенности и бытовой уклад жизни. Искренние упования декабристов на форсированное изменение сложившегося строя, на правовой порядок как на панацею от всех бед вступали в объективное противоречие с их благородными намерениями, ибо в ближайшей перспективе открывали дорогу развитию далёких от благородства меркантильных эгоистических отношений, нивелировке народов и культур, снижению духовных запросов личности, диктатуре денежного мешка. Так, ведущий идеолог декабризма Н.И.Тургенев связывал «усовершенствование системы представительства народного» с усовершенствованием «системы кредитной», поскольку «век кредита наступает для всей Европы». Однако он реально представлял скрытую порочную основу всех подобных «прогрессивных» новаций: «Древние достигли свободы, и следственно, счастья стезёю Природы: чистым, природным влечением души человеческой. Новейшие народы идут к счастью грязною дорогою: выгодами эгоизма и корысти. К стыду рода человеческого, может быть, надобно признаться, что путь новейших народов вернее, да теперь другого и существовать не может — вернее и прочнее: созданное на сих неблагородных основаниях стоит, как кажется, твёрже».
По своему духу, воспитанию и воспринятым традициям Николай I чуждался «общей заразы своекорыстия», путей «коммерческих народов», господства эгоцентрических страстей, отрывающих права человека от его долга и обязанностей. Из материалов следствия он также узнавал, что декабристы были крайне разобщены не только с правительством, но и с народом. Более того, их преобразовательные планы, обернувшиеся военным переворотом, таили в себе, по позднейшему выражению А.И.Герцена, «зародыш и умственный центр грядущей революции». Действительно, в неотчётливые планы внедрения в России представительного правления в форме то ли конституционной монархии, то ли швейцарской или американской республики активно просачивались (для успешного достижения поставленных целей) мотивы истребления царской фамилии или расчленения России. Обсуждались (хотя многими и отвергались) и практические методы, изображённые позже в романе Ф.М.Достоевского «Бесы». Да и не только в романе. Революционная действительность оказывалась страшнее иного вымысла. Так, А.И.Якубович, готовый убить императора, предлагал отворить кабаки для черни, взбунтовать солдат и мужиков, напоить их водкой, а затем направить эту «смесь» на Зимний дворец и предать разграблению богатые кварталы Санкт-Петербурга. В случае же неудачи прорабатывался вариант поджога столицы и отступления к Москве для соединения с Южной ассоциацией. П.И.Пестель, не одобрявший революций снизу и размышлявший о предотвращении их последствий, вынашивал не менее радикальные и коварные планы: установить десятилетнюю диктатуру, отвлечь народ завоевательными войнами, завести 113 тыс. жандармов (в тридцать раз больше, чем при самодержавии Николая I) и таким образом продвигаться к «цивилизованному обществу». Подобные факты из донесения Следственной комиссии, а также нарушение офицерской присяги, попытка насильственного изменения государственного строя, преступное кровопролитие и т.п. умыслы и действия предопределили то суровое наказание, которое в разной степени (в зависимости от тяжести доказанной вины) испытали на себе участники заговора. С точки зрения строгой законности и формальной логики действия императора, конечно, носили последовательный характер. Однако с точки зрения исторических перспектив самодержавия и высшей справедливости, только и могущей укрепить его внутреннюю силу, «закон» без «благодати» не решал сложных и глубоких проблем исторического развития. Участь приговорённых к виселице и осуждённых на каторгу и ссылку могла быть, без всякого ущемления принципов законности, смягчена. Тем более что для «милости к падшим» имелось достаточно оснований, которые заключались прежде всего в искреннем раскаянии и даже подлинном перерождении личности немалого числа декабристов, о чём многие десятилетия было принято вообще не упоминать. Так, незадолго до казни К.Ф.Рылеев уведомлял Николая I: «Чем же я возблагодарю Бога за Его благодеяния, как не отречением от моих заблуждений и политических правил? Так, Государь! Отрекаюсь от них чистосердечно и торжественно...» Предсмертное же письмо к жене этого вдохновителя и руководителя Северного общества проникнуто неподдельной верой и мужественным смирением: «Бог и Государь решили участь мою. Я должен умереть, и умереть смертию позорною. Да будет Святая Его Воля! Милый мой друг! Предайся и ты воле Всемогущего, и Он утешит тебя. За душу мою молись Богу: Он услышит твои молитвы. Не ропщи ни на Него, ни на Государя: это будет и безрассудно и грешно. Нам ли постигнуть неисповедимые судьбы непостижимого? Я ни разу не возроптал во время моего заключения, и за то Дух Святой давно утешил меня... Благодарю моего Создателя, что Он меня посвятил и что я умираю во Христе. Это дивное спокойствие порукою, что Творец не оставит ни тебя, ни нашей малютки. Ради Бога, не предавайся отчаянию...» А вот предсмертное письмо к брату ещё одного из повешенных, С.М.Муравьёва-Апостола: «Любезный друг Матюша! По неоставлению меня недостойного Божеского промысла и по истинно христианскому обо мне попечению доброго и почтенного отца Петра, общего нашего духовника,.. страхом и верою приступил к чаше Спасения нашего, принёс в жертву то, что мог: сердце истинно сокрушенное и глубоко проникнутое как своим недостоинством, так и благостью неизреченного Спасителя нашего, Христа, который, так сказать, ожидал малейшего от меня желания приобщиться к Нему, чтобы прибегнуть ко мне, восхитить на рамена как погибшую овцу. Радость, спокойствие, воцарившиеся в душе моей после сей благодатной минуты, дают мне сладостное упование, что жертва моя не отвергнута, и сильно убедили меня, что мы слепо шествуем, когда по каким-либо, по-видимому, благовидным причинам уклоняемся от исполнения должностей наших христианских...» В последующем годы тюремного заключения и каторги способствовали религиозно-нравственному перелому и у других заметных деятелей декабристского движения. В.К.Кюхельбекер утверждал, что мрачная темница стала для него источником духовного света, Г.С.Батеньков признавался, что после ареста он во всём видел «неисповедимую волю Божию», а А.И.Одоевский говорил, что «ссылка привязала его к религиозному самоотвержению». С.П.Трубецкой же воспринимал каторгу как второе крещение. Зная подобные факты и настроения и сам являясь по-настоящему верующим человеком, царь тем не менее неукоснительно следовал букве закона и долга, что вызывало глухое раздражение в обществе. «По совести нахожу, — писал П.А.Вяземский, — что казни и наказания не соразмерны преступлениям, из коих большая часть состояла только в одном умысле». Буква мертвит — дух животворит. Это непреложное правило отражает одно из существенных противоречий николаевского царствования, в котором глубокие историософские интуиции и масштабные задачи религиозного, государственного и национального строительства не получали полного и должного воплощения из-за господства казённого формализма, сковывавшего свободный почин и творческое развитие. С учётом перечисленных выше фактов осознания заговорщиками своей вины и раскаяния, неожиданная и открытая «милость к падшим» продемонстрировала бы неподдельную силу и дальновидную мудрость, уничтожила бы тот «зазор» между преступлением и наказанием, который порождал «декабристскую» мифологию, «будил» грядущие поколения западников, демократов, народников, большевиков и с преувеличенной активностью обыгрывался в перечне злоупотреблений самодержавной власти. 3
Вместе с тем Николай I с пристальным вниманием отнёсся к выводам Следственной комиссии, которая использовала и обобщила декабристскую критику существовавших до него порядков. От старшего брата ему досталось сложное и запутанное наследство, формировавшееся противоречившими друг другу тенденциями. «Сначала был период либерализма и филантропии, — писал декабрист В.И.Штейнгель новому императору, — потом период мистицизма и, наконец, противных действий тому и другому». Подобные идеологические зигзаги, неожиданные колебания и постоянные противоречия объяснялись (помимо многочисленных субъективных причин) и тем, что при Александре I «старая» Россия, охваченная «новыми» веяниями европейских начал, в очередной раз оказалась на распутье, на границе двух веков и двух миров, когда подспудная, не всегда выходившая на поверхность общественной жизни борьба между самобытным развитием и подражательным заимствованием часто создавала ситуацию трудного и сложного выбора между «своим» и «чужим» — самодержавием и конституционализмом, эволюционными и революционными методами правления. По словам историка С.М.Соловьёва, нужно было выдержать первый напор революционного Запада, его порывистых движений вперёд и соответствующих реакций — столь же рьяных отступлений назад. Перед Александром I, подчёркивал он, стояла задача уклонения от крайностей и примирения сталкивающихся начал. Для решения подобных задач требовались твёрдые убеждения и колоссальная духовная энергия, глубокое знание собственной истории и живое единство мудрой, волевой и ответственной личности монарха с жизнью всех сословий страны, понимание стратегических перспектив будущего развития человечества. Однако «дух времени» располагал не к таким подходам, а к мечтательным идеалам, модным веяниям материализма и атеизма, вольтерьянства и республиканизма, масонства и мистицизма. Получив царский скипетр после насильственной смерти отца, Александр I поочерёдно испытывал воздействия всех этих «веяний», начав с проектов «законно-свободных учреждений» и закончив военными поселениями. Его жизнь сфокусировала весь драматизм эпохи «блестящего дилетантизма» (П.В.Анненков), «разрыхления русской души» (Н.А.Бердяев), её безмерной восприимчивости и податливости ко всякого рода идеям и социальным движениям. Благородной душе царя не хватало характера, а его религиозным воззрениям — глубины, определённости и твёрдости. «Язык Спасителя», которым он, по его собственным словам, не переставал говорить с 1812 г., размывался эзотерическими верованиями, о чём писал проницательный австрийский канцлер К.Меттерних: «Переходя от культа к культу, от одной религии к другой, он всё расшатал, но ничего не построил. Всё в нём было поверхностно, ничто не затрагивало его глубоко». Впечатлительный ум Александра I не выдерживал напора неудач в либеральных начинаниях и подступавших революционных угроз, которые естественно возникали на фоне европейских волнений, умственного брожения в русском обществе и повсеместного расстройства во всех отраслях внутреннего управления. Стремясь вникнуть в реальное положение дел и уяснить возможное положительное содержание в планах декабристов, Николай I поручил делопроизводителю следственной комиссии А.Д.Боровкову изложить вытекающие из рассматриваемых материалов выводы о насущных государственных нуждах. «Надобно, — отмечалось в соответствующей записке, — даровать ясные, положительные законы; водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства; возвысить нравственное образование духовенства; подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разорённое займами в кредитных учреждениях; воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами; направить просвещение юношества сообразно каждому состоянию; улучшить положение земледельцев; уничтожить унизительную продажу людей; воскресить флот; поощрить честных людей к мореплаванию, словом, исправить немыслимые беспорядки и злоупотребления». Первоначальная деятельность царя и была направлена как раз на устранение отмеченных изъянов, а также на кропотливую работу осуществления «постепенных усовершенствований» на «христианских правилах». «Я отличал и всегда отличать буду, — признавался он французскому посланнику де Сан При, — тех, кто хочет справедливых требований и желает, чтобы они исходили от законной власти, от тех, кто сам бы хотел предпринять их и Бог знает какими средствами». С целью эволюционного, а не революционного развития государства и общества и выработки неотложных преобразовательных мер он произвёл своеобразный кадровый отбор, отсеяв так называемых реакционеров конца предшествующего правления (А.А.Аракчеев, М.Л.Магницкий, Д.П.Рунич и т.д.) и приблизив к себе двух самых видных инициаторов и проводников либеральных начинаний Александра I (М.М.Сперанский и В.П.Кочубей). Сперанский и Кочубей уже давно отошли от прежних конституционных взглядов и, так сказать, покаялись в грехах молодости. Первый возглавил успешную работу II Отделения собственной Его Величества канцелярии по созданию первого полного свода законов по всем отраслям права и управления, который был издан в 1833 г. Второй же стал председателем образованного в декабре 1826 г. Особого комитета, в котором должны были рассматриваться проектировавшиеся ранее реформы и необходимые изменения в устройстве государственных учреждений и положении отдельных сословий. Вместе с тем Николай I стремился преодолеть непоследовательность политики и неопределённость задач предшествующего царствования, покончить с неплодотворным лавированием между самодержавными началами и республиканскими тенденциями. Новый правитель не находил плодотворных результатов в идейных мечтаниях одностороннего западничества, вылившихся в декабристское восстание. В манифесте от 13 июля 1826 г. по случаю коронации говорилось: «Не от дерзких мечтаний, всегда раздражительных, но свыше усовершаются постепенно отечественные установления, дополняются недостатки, исправляются злоупотребления. В сем порядке постепенного усовершенствования всякое скромное желание к лучшему, всякая мысль к утверждению силы законов, к расширению истинного просвещения и промышленности, достигая к нам путём законным, для всех отверстым, всегда приняты будут нами с благоволением; ибо мы не имеем, не можем иметь другого желания, как видеть отечество наше на самой высокой степени счастья и славы, Провидением ему предназначенной». По убеждению Николая I, добиться такого усовершенствования, просвещения и процветания возможно лишь при самодержавном правлении, на что его вдохновлял и в чём полностью его поддерживал Н.М.Карамзин. Именно Карамзин (и отчасти В.А.Жуковский, входивший с 1817 г. в ближайший круг общения Николая Павловича в качестве учителя русского языка великой княгини Александры Фёдоровны) помогал молодому властелину России полнее уяснить и отчетливее сформулировать общие монархические воззрения и политические взгляды, ежедневно являясь по собственному почину во дворец с первых же дней междуцарствия. Односторонность и дилетантизм верхушечного и навязывавшегося «сверху» в предшествующее правление реформаторства, не только не опиравшегося на весь народ, но даже не находившего поддержки у большинства правящего сословия, подчинение основных линий развития русской истории и тысячелетней государственности чужеродной и искусственной схеме вызывали принципиальные возражения у Карамзина. В получившей широкую известность «Записке о древней и новой России», составленной ещё в 1811 г., по словам Пушкина, «со всею искренностью прекрасной души, со всею смелостью убеждения сильного и глубокого» великий историограф критиковал «либералистов» за беспочвенность и отвлечённость предполагавшихся преобразований, за игнорирование вековых устоев и живоносных традиций, формировавших совокупную личность народа. Подчёркивая полезность заимствований в науках и художествах, он отмечал, что подражание иностранным державам во всём строе гражданской и нравственной жизни становится опаснее, чем при Петре I. В передовых законах Карамзин находил множество учёных слов и книжных фраз и не обнаруживал ни одной мысли, учитывавшей своеобразие сложившегося в России общества. По его мнению, новоиспечённые законодатели испытывали излишнее уважение к внешним формам государственной деятельности, изобретали различные министерства и учреждения, что зачастую вело не к содержательному улучшению дел, а лишь к перемещению чиновников и перемене ведомственных наименований.
Между тем, настаивал автор «Записки...», законы народа должны вырастать из его собственных духовных ценностей, понятий, традиций и исторических обстоятельств, опираться на трезвое и мудрое знание человеческой природы. «В мире мало агнцев, мало и злодеев, а больше добрых и худых вместе». И любое социальное реформаторство оказывается мнимым или даже вредным, если оно создаёт условия для развития и укрепления не лучших (благородно-возвышенных), а худших (корыстно-эгоистических) душевно-духовных качеств человека. Следовательно, «не формы, а люди важны». Поэтому в живой действительности, где правят не бумаги, а люди, важно «искать людей» для совершенствования имеющегося строя, а не ломать и перестраивать его с помощью чужеземных уставов или денег («за деньги не делается ничего великого»), поощрять людей с разумом, честью и совестью. С точки зрения Карамзина, подобные исторические, социальные и этические воззрения лучше всего укореняются и развиваются не в республиканских учреждениях и министерско-бюрократических установлениях, а при самодержавном правлении и сохранении живых русских традиций. «У нас — не Англия, мы столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали вышним уставом... В России Государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретает страхом последних... В монархе российском сохранились все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное…» По убеждению автора «Записки...», монархия, более всего приспособленная для эволюционных, а не революционных преобразований, всегда обеспечивала процветание и могущество государства (оно есть «палладиум России»), а её ослабление приводило к возникновению анархии, усилению аристократии или созданию олигархии. Карамзин особенно подчёркивал внутреннюю связь самодержавного принципа верховной власти с православной верой и нравственным духом народа. Царь как помазанник Божий и надсословная сила должен руководствоваться не юридическими законами и интересами политических партий и конкурирующих групп, а исходить из любви к добру и правде, опираться на «закон Божий» и «единую совесть», что его реально и объединяет со всем народом. Именно сила духа и веры, нравственное могущество государства, которое для его безопасного развития едва ли не важнее материального, сливали все слои общества в нераздельный союз во времена тяжёлых испытаний. Для Карамзина именно люди, обладавшие не только обширными познаниями и отменными профессиональными качествами, но и — главное — соотносящиеся с религиозно-этическим началом идеального самодержавия, и составляют основное богатство страны, делают для неё возможным развитие не по «грязной дороге» коммерческих народов, а благородными путями духовного самостояния и внутренних сил. Отмечая факты исторического воплощения самодержавного принципа, он беспощадным пером обличал его многочисленные самоубийственные злоупотребления в деятельности конкретных лиц и как бы призывал властителей вместо скользких новшеств использовать несомненные нравственные резервы для совершенствования монархии, дабы предотвратить грядущие идейные блуждания или губительную бюрократизацию государства: «Да царствует благодетельно! Да приучает подданных к благу. Тогда родятся обычаи спасительные, которые лучше всех бренных форм удержат государей в пределах законной власти». «Записка о древней и новой России» содержит в зародыше ту программу, которая в царствование Николая I будет развёрнута и акцентирована в триаде «православие — самодержавие — народность» и которая основана на убеждении в том, что общественно-политическая жизнь не может быть надлежащим образом устроена без опоры на религиозный фундамент. В XIX в. Россия оставалась практически единственной страной, в которой достаточно целеустремлённо культивировалась устойчивая связь государства с народом в свете христианского самосознания. Причисленный ныне к лику святых митрополит Московский и Коломенский Филарет (Дроздов), весьма представительная для эпохи Николая I фигура, в день празднования восшествия царя на престол возглашал: «В наше время многие народы мало знают отношение государства к Царству Божию, и, что особенно странно и достойно сожаления, мало сие знают народы христианские... Им не нравится старинное построение государства на основании благословения и закона Божия, они думают гораздо лучше воздвигнуть здание человеческого общества в новом вкусе, на песке народных мнений и поддерживать оное бурями бесконечных распрей. Их новые построения никогда не достраиваются, каждый день угрожают падением, часто действительно рушатся». Характеризуя «наш век», Филарет отмечает усиленное стремление к невнятным реформам при утрате духовного измерения жизни, когда люди становятся невосприимчивыми к добру и красоте, правде и справедливости и в отсутствии опоры на высшие религиозные принципы Откровения и Истины ищут свободы не на путях подлинного совершенствования, нравственного возрастания, достоинства и чести, а на путях интриг и революций. Тогда в человеческом сердце и уме зарождаются и навязываются рассудочные вымыслы и ложные теории, маскирующие в «плюралистической» борьбе и благообразной оболочке своекорыстные страсти и низменные интересы. Поэтому следует с оглядкой смотреть на всё «новое», что способно расшатать в «старом» изначально плодотворные божественные устои. «Было бы осторожно как можно менее колебать, что стоит, чтобы перестроение не обратить в разрушение. Бог да просветит тех, кому суждено из разнообразия мнений извлечь твёрдую истину».
Николай I как последовательный сторонник монархической формы правления намеревался строить государственную политику на основе Закона Божия, а потому отвергал всякую революцию как идею, как принцип, как метод преобразования действительности, который в своём противобожественном самозванстве и радикалистском самочинстве отторгает вместе со злоупотреблениями и достоинства атакуемого строя жизни, а также не учитывает возможные отрицательные последствия потенциальных новшеств. После восстания декабристов он говорил великому князю Михаилу Павловичу: «Революция на пороге России, но, клянусь, она не проникнет в неё, пока во мне сохраняется дыхание жизни, пока Божиею милостью я буду императором». Здесь вполне уместно вспомнить записку Ф.И.Тютчева «Россия и революция», составленную в связи с европейскими волнениями 1848 г. и одобренную Николаем I. В ней резко ставится вопрос о судьбах России и Запада в контексте мировых тенденций и борений: «Уже с давних пор в Европе только две действительные силы, две истинные державы: Революция и Россия. Они теперь сошлись лицом к лицу, а завтра, может, схватятся. Между тою и другою не может быть ни договоров, ни сделок. Что для одной жизнь — для другой смерть. От исхода борьбы, завязавшейся между ними, величайшей борьбы, когда-либо виденной миром, зависит на многие века вся политическая и религиозная будущность человечества». Любопытно, что именно так ставился вопрос и Ф.Энгельсом (разумеется, с иными целями и противоположными задачами): «... нам ясно, что революция имеет только одного страшного врага — Россию». В отличие от Энгельса, Тютчев рассматривал революцию на первичном духовном уровне как такое явление, в основе которого лежит возведённое в политическое и общественное право самовластие человеческого «я», не признающего иных авторитетов, кроме собственного волеизъявления во всех его несовершенных проявлениях и противобожественных устремлениях. Сила же России, напротив, заключается в смирении и самоотречении, призванных следовать Закону Божию и таким образом удерживать историческое развитие от разрушительных последствий. (См: Воропаев. В. «Вас развратило Самовластье». Опыт прочтения одного стихотворения Ф.Тютчева // История. 2003. № 45. — Ред.) Необходимо подчеркнуть, что в подобном историософском отношении к революционному началу и его конкретному преломлению в европейских событиях и декабристском движении и, соответственно, к русскому пути как к альтернативному принципу постепенных усовершенствований на христианских основах с политикой Николая I перекликались идеи и многих других писателей и мыслителей. В манифесте от 13 июля 1826 г. также говорилось о «пагубной роскоши полупознаний», о «порыве в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец — погибель». Дворянству же предлагалось стать «примером всем другим состояниям» и предпринять «подвиг к усовершенствованию отечественного, а не чужеродного воспитания» и «истинного просвещения». О «вредных мечтаниях», имевших «самое ужасное влияние на лучший цвет предшествующего поколения», достаточно много размышлял зрелый Пушкин. После декабристского восстания он пришёл к выводу, что самые прочные и плодотворные изменения зависят от постепенного улучшения и совершенствования нравов. И П.Я.Чаадаев сожалел, что из просвещённых стран мира «мы принесли домой лишь идеи и стремления, плодом которых было безмерное несчастие, отодвинувшее нас на полвека». Он был убеждён в соответствии монархического правления подлинному просвещению и считал, что «для нас невозможен никакой прогресс иначе, как при условии полного подчинения всех верноподданных чувствам Государя». 4 Вопросы истинного просвещения, его качественного наполнения и самобытного содержания занимали едва ли не первостепенное место в умах современников Николаевской эпохи (о чём весьма мало говорится в исторической и исследовательской литературе). И это неудивительно, поскольку именно образование в сочетании с соответствующим воспитанием в духе православных традиций способно показать оборотную сторону тех или иных заимствованных «мечтаний» и стать естественным рычагом не революционных, а эволюционных преобразований в рамках существующей государственной системы. Не случайно в том же манифесте родители призывались обратить всё их внимание «на нравственное воспитание детей: не просвещению, но праздности ума, более вредной, нежели праздность телесных сил, недостатку твёрдых познаний должно приписать сие своевольство мысли, источник буйных страстей...» В рескрипте Николая I от 13 сентября 1846 г. повторена та же мысль применительно к более узкой, армейской, области: «Мне особенно приятно видеть, что главная цель военного воспитания обращена к развитию в юношах чистых правил нравственности и чувства чести».
Весьма показателен для характеристики Николая I выбор им на роль воспитателя будущего наследника трона поэта В.А.Жуковского, в представлении которого воспитание и образование составляли неразрывное единство и который пользовался высочайшим моральным авторитетом в обществе. Как царь и Н.М.Карамзин, поэт считал монархию единственно возможной формой правления в России, в которой очень многое зависит от личности, системы взглядов, нравственных убеждений и исторических знаний самодержца, вырабатывающих у него понимание связи времён и священных задач правления. «Я хочу воспитать в моём сыне человека, прежде чем сделать из него государя», — заявлял император. «Человек во всяком сане есть главное», — как бы откликался на его пожелание поэт в письме к своему воспитаннику, стремясь внушить ему мысль об «уважении к человечеству», столь необходимому «во всякой жизни, особенно в жизни близ трона и на троне».
Любовь царя к народу, «самоотвержение власти», неукоснительное соблюдение религиозно-нравственных устоев, способность соединить их с необходимыми преобразованиями изменяющегося времени и «отделять то, что оно уже умертвило, питать то, в чём уже таится зародыш мысли» — таковы важные начала воспитательно-образовательной программы Жуковского, находившей живой отклик в душе Николая I, что свидетельствовало и о его собственных устремлениях. Знаменателен тот факт, что для обучения своего сына, будущего инициатора «великих реформ», император привлёк лучших специалистов России, отличавшихся к тому же несомненным сознанием своего внутреннего достоинства. Так, географию и статистику преподавал К.И.Арсеньев, словесность — П.А.Плетнёв, право — М.М.Сперанский. «Всякое право, — убеждал цесаревича последний, — а следовательно, и право самодержавия, потому есть право, что оно основано на правде. Там, где кончается правда и начинается неправда, кончается право и начинается самовластие». Сам Николай I, глубоко разделяя подобные мысли и чувства, исходил в планах и действиях из представления о божественном происхождении своей верховной власти и воспринимал её как высший долг и самоотверженное служение, для адекватного понимания которого и нужны были новые акценты в умственной деятельности общества. О соединении интеллектуального образования, нравственного просвещения и вытекающего из такого синтеза правильного направления в деятельности человека и гражданина размышлял и Пушкин в составленной в 1826 г. по просьбе Николая I записке «О народном воспитании». По его убеждению, именно активное воспитание вместе со знанием мировой и отечественной истории, «образа мыслей и чувствований», «образа правления и веры», «особенной физиономии своего народа» не позволит юношам (намёк на недавнее восстание) увлекаться «чужеродным идеологизмом» и республиканскими идеями, сняв с них прелесть новизны. Подобные рассуждения поэта не были каким-то предательством по отношению к декабристам. Как признался он царю после приезда в Москву, ему пришлось бы примкнуть к бунтовщикам на Сенатской площади, случись тогда оказаться среди них. Поступить иначе ему не позволяли представления о товарищеской чести. Но теперь он полагал несбыточной надеждой устранить невежество, жестокость, неустройство жизни с помощью смены социально-политической системы. Шоры прекраснодушных мечтаний о «заре пленительного счастья» исчезали при понимании глубокого несовершенства человеческой природы, неодинаково распределяющей среди своих детей таланты, физическую силу и многие другие способности, таящие в себе тёмные желания и гибельные страсти, которые необходимо опознать и преодолеть, а уж затем приниматься за активное переустройство жизни. Официальная идеология соединения образования и воспитания на основе православных и национальных традиций была сформулирована в 1830-х гг. одним из самых просвещённых людей Николаевской эпохи, признанным знатоком классических древностей и европейской культуры, министром народного просвещения графом С.С.Уваровым. Он ставил целью «при оживлении всех государственных сил, охранять их течение в границах безопасного благоустройства», намеревался «изгладить противоборство так называемого европейского образования с потребностями нашими: исцелить новейшее поколение от слепого, необдуманного пристрастия к поверхностному и иноземному, распространяя в юных умах радушное уважение к отечественному и полное убеждение, что только приноровление общего, всемирного просвещения к нашему народному быту, к нашему народному духу может принести истинные плоды всем и каждому». В отчёте о десятилетии работы своего министерства Уваров так оценивал поставленную в 1833 г. задачу: «Посреди быстрого падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, при повсеместном распространении разрушительных понятий, в виду печальных явлений, окружающих нас со всех сторон, надлежало укрепить отечество на твёрдых основаниях, на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народная; найти начала, составляющие отличительный характер и ей исключительно принадлежащие; собрать в одно целое священные остатки её народности и на них укрепить якорь нашего спасения. К счастью, Россия сохранила тёплую веру в спасительные начала, без коих она не может благоденствовать, усиливаться, жить». Такими спасительными началами были провозглашены православие («Исконно и глубоко привязанный к Церкви отцов своих, русский искони взирал на неё как на залог счастья общественного и семейственного. Без любви к вере предков народ, как и частный человек, должен погибнуть»), самодержавие («Самодержавие составляет главное условие политического существования России. Русский колосс упирается на нём, как на краеугольном камне своего величия... Спасительное убеждение, что Россия живёт и охраняется духом самодержавия сильного, человеколюбивого, просвещённого, должно проникать в народное сознание и с ним развиваться») и народность («Вопрос о народности не имеет того единства, как предыдущие... Относительно народности всё затруднение заключалось в соглашении древних и новых понятий; но народность не заставляет идти назад или останавливаться; она не требует неподвижности в идеях... Довольно, если мы сохраним неприкосновенным святилище наших народных понятий; если примем их за основную мысль правительства, особенно в отношении к отечественному воспитанию»). Единство веры, государства и народа предполагало в идеале такое развитие всех сторон социальной, экономической и политической жизни, при котором разные слои общества не утрачивали бы её духовного измерения, свободно и добровольно умеряли бы эгоистические страсти и корыстные интересы в свете совестного правосознания и устремления к общему благу, органически сохраняли бы живые формулы человеческого достоинства: «быть, а не казаться», «служить, а не прислуживаться», «честь, а не почести», «в правоте моя победа». Следует подчеркнуть, что именно свободное и добровольное движение «вперёд», осознанная солидарность и активность граждан, сочетание элементов внешнего прогресса с лучшими традициями и человеческими качествами цементируют монархию как высшую форму государственного правления, которой отдавали дань и выдающиеся представители русской культуры (Пушкин, Жуковский, Гоголь, Тютчев, Достоевский и др.). В противном случае, как отмечал русский философ и правовед И.А.Ильин, живший в первой половине ХХ в. и имевший поэтому возможность оценить плюсы и минусы этой формы правления, монархия таит в себе опасности властного произвола, чрезмерной опеки чиновничества над народом, погашения личностной самодеятельности и творческого почина, необходимых для преодоления вечно подстерегающего застоя и для расцвета плодотворной жизнедеятельности. Подобных опасностей не удалось избежать и Николаю I, хотя в своих намерениях и планах он исходил из идеальных представлений о синтезе православия, самодержавия и народности и решимости укреплять Россию так же, как и высокочтимый им Пётр I. Недаром Пушкин в 1826 г. надеялся, что молодой император пойдёт по пути «пращура», будет «как он, неутомим и твёрд». Славянским Людовиком XIV воспринимал Николая I уже упоминавшийся мемуарист А. де Кюстин, отмечавший слова самодержца о том, что тот продолжает дело Петра Великого. «Пётр Великий, — писал де Кюстин, — гораздо ближе к императору Николаю, чем его брат Александр, и потому Пётр ещё и теперь в большой моде». На самом деле, не только в целях и задачах, но и в личности и характере Николая I проявлялось нечто, сближавшее его (при наличии и весьма существенных отличий) с великим предшественником. Стремясь поднять внутреннее благосостояние страны и упрочить её внешнее значение, сменивший Александра I царь полностью подчинялся взятым на себя обязательствам, ничем не жертвовал для удовольствия и всем ради долга. «Странная моя судьба, — признавался он в одном из писем, — мне говорят, что я — один из самых могущественных государей в мире, и надо бы сказать, что всё, т.е. всё, что позволительно, должно бы быть для меня возможным, что я, стало быть, мог бы по усмотрению быть там, где и делать то, что мне хочется. На деле, однако, именно для меня справедливо обратное. А если меня спросят о причине этой аномалии, есть только один ответ: долг! Да, это не пустое слово для того, кто с юности приучен понимать его так, как я. Это слово имеет священный смысл, перед которым отступает всякое личное побуждение, всё должно умолкнуть перед этим одним чувством и уступать ему, пока не исчезнешь в могиле. Таков мой лозунг. Он жёсткий, признаюсь, мне под ним мучительнее, чем могу выразить, но я создан, чтобы мучиться». 5 Эпоха Николая I — это не время перестройки государственной и общественной жизни по отвлечённым идеологическим схемам, а период неустанного труда в самых разных областях. Вставая на рассвете, сам император иногда проводил за рабочим столом по восемнадцать часов в сутки, назначал аудиенции на восемь, а то и на семь часов утра и старался лично вникать во все дела. Получив недостаточное гуманитарное образование и будучи равнодушен к умозрительному знанию, он имел природную склонность к прикладным и военным наукам, строительному и инженерному искусству, обладал практическим складом ума и трезвой оценкой происходящего. Если Пётр I воспринимался порою как плотник на троне, то его потомок любил говорить: «мы — инженеры». Действительно, ещё находясь в должности генерал-инспектора по инженерной части, великий князь Николай Павлович вкладывал всю присущую ему энергию в формирование русского инженерного корпуса, почти ежедневно посещал подведомственные учреждения, подолгу просиживал на лекциях офицерских и кондукторских классов Главного инженерного училища, изучал черчение, архитектуру и другие предметы, чтобы до деталей понять суть утверждаемых им проектов. И впоследствии, уже на царском троне, он стремился тщательно вникать не только в военные или строительные проблемы, но и в вопросы технического оборудования, полезного предпринимательства, финансовой и экономической политики и многие другие, пытался «всё видеть своими глазами, всё слышать своими ушами». Вахтпарады, смотры флота, манёвры, испытательные стрельбы разрывными снарядами, работа комиссий по крестьянскому вопросу или строительству железных дорог — всё это и многое другое не обходилось без прямого участия государя. Обычными стали его частые поездки по различным областям империи, осмотры больниц, тюрем, казённых складов, посещения присутственных мест, учебных заведений, вновь возводимых сооружений. Дальность расстояния, бездорожье, ненастье, телесное недомогание или душевная усталость не могли удержать царя от исполнения намеченных планов. Если он был убеждён в полезности и справедливости какого-либо дела, то проявлял при его практической реализации непреклонную волю и твёрдую решимость. Достаточно взглянуть лишь на некоторые резолюции самодержца: «Мы все на службе не за тем, чтобы гулять, а чтобы дело делать...»; «Должно держаться неотступно данных приказаний и впредь не сметь от них отступать...»; «Я уже не раз приказывал с предложениями, противными закону, не сметь входить... когда закон есть, должно его соблюдать без изыскания предлогов к неисполнению». Многие современники отмечали и рыцарские качества Николая I, который строго придерживался кодекса чести, верности данному слову, с «крайним омерзением» относился к хитроумной фальши, закулисным интригам, подкупам оппонентов и прочим нелегальным уловкам, часто допускаемым так называемыми цивилизованными государствами. Даже явный его недоброжелатель А. де Кюстин писал, что ум царя «самый практичный и ясный, какой только бывает на свете. Не думаю, чтобы сыскался сегодня второй государь, который бы так ненавидел ложь и так редко лгал, как этот император». Император признавался мемуаристу, что слишком нуждается в прямом и откровенном высказывании своих мыслей и что скорее отступит до Китая, нежели согласится на продажный и мошеннический способ правления, отличавший, по его мнению, конституционные монархии. К рыцарским достоинствам Николая I, характеризующим его как «сильную, благородную и весьма идеальную натуру» (К.Н.Леонтьев), добавлялось и несомненное мужество, среди ярких проявлений которого выделяется поведение царя во время холерной эпидемии. Наступая из глубины Азии и усеивая свой путь тысячами трупов, заразная болезнь быстро распространялась вверх по Волге и в сентябре 1830 г. достигла Москвы. «С сердечным соболезнованием получил я Ваше печальное известие, — писал император московскому генерал-губернатору Д.В.Голицыну. — Уведомляйте меня эстафетами о ходе болезни. От Ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды...» Очевидцы свидетельствуют об удивлении и радости москвичей, узнавших, что «царь в Москве». Рано утром 29 сентября огромные толпы народа шли к Кремлю, где у входа в Успенский собор митрополит Филарет говорил: «С крестом сретаем тебя, Государь. Да идет с тобою воскресение и жизнь». В гуще народа раздавались голоса: «Ты — наш отец, мы знаем, что ты к нам будешь... Где беда, там и ты, наш родной». Приложившись к иконе Божьей Матери в Иверской часовне, император начал своё десятидневное пребывание в древней столице, наполненное беспрерывной деятельностью. Презирая опасность, он посещал холерные палаты в госпиталях, приказывал устраивать в разных частях города новые больницы и создавать приюты для лишившихся родителей детей, отдавал распоряжения о денежном вспомоществовании и продовольственной помощи беднякам, постоянно появлялся на улицах, дабы поднять упавший дух жителей. Ободрённые москвичи стали охотнее соблюдать санитарные меры и соревноваться в пожертвованиях. Между тем женщина, находившаяся в одном дворце с государем, заразилась и умерла, несмотря на немедленно применённое ей лечение. Постоянно общавшийся с ним слуга также скоропостижно скончался. По словам А.X.Бенкендорфа, самого царя «тошнило, трясла лихорадка, и открылись все первые симптомы болезни. К счастию, сильная испарина и данные вовремя лекарства скоро ему пособили, и не далее как на другой день всё наше беспокойство миновалось». Выполнив свою миссию, Николай Павлович отправился обратно в Санкт-Петербург и выдержал в Твери, как и полагалось по закону, установленный карантинный срок. Его решительное и мужественное поведение вдохновило Пушкина на стихотворение «Герой», где рассказывается о смелости и милосердии Наполеона, будто бы посетившего чумный госпиталь в Яффе, и намекается на приезд царя в Москву. «Каков Государь, — писал поэт П.А.Вяземскому, — молодец! того гляди, что наших каторжников простит — дай Бог ему здоровья». По наблюдениям современников, Николай I, подобно Петру I, но на свой лад, в быту был весьма непритязателен, предпочитал обходиться простыми кушаниями вроде щей и гречневой каши, вёл достаточно спартанский образ жизни, старался даже в заграничных путешествиях не изменять своим привычкам и спать по-походному на холщовом мешке с соломой вместо матраса. Один из иностранцев восклицал, что и самый бедный французский землепашец вряд ли бы стал спать на таком жёстком ложе. Царь и умер, как писала А.Ф.Тютчева, в маленьком кабинете на первом этаже Зимнего дворца, «лёжа поперек комнаты на очень простой железной кровати... Голова покоилась на зелёной кожаной подушке, а вместо одеяла на нём лежала солдатская шинель. Казалось, что смерть настигла его среди лишений военного лагеря, а не в роскоши пышного дворца. Всё, что окружало его, дышало самой строгой простотой, начиная от обстановки и кончая дырявыми туфлями у подножия кровати». Характеризуя Николая I, следует также заметить, что любовь ко всему военному, армейской организации и простоте не мешала ему владеть иностранными языками, обладать художественным вкусом, увлекаться театром, сочинять музыку, любить церковное пение и нередко самому в нём участвовать. Отмеченные черты личности царя во многом способствовали движению страны к тем целям, о которых можно судить по его словам, начертанным в 1850 г. на отчёте министра иностранных дел К.В.Нессельроде и адресованным сыну: «Дай Бог, чтобы удалось мне сдать тебе Россию такою, какою стремился я её поставить: сильной, самостоятельной и добро дающей — нам добро, — никому зло». Окончание следует Борис ТАРАСОВ,
|
