ОБРЕТЕНИЕ СЕБЯ

Племянница, первоклассница, принесла из своей школы новогодний подарок-сюрприз. С неподдельной искренностью и, что называется, с выражением она продекламировала под ёлкой стихотворение И.С. Никитина «Русь», выученное по заданию учителя:

Это ты, моя
Русь державная,
Русь могучая,
Православная!
Уж и есть за что,
Моя Родина,
Полюбить тебя,
Назвать матерью.

В азбуке такого стихотворения нет, но учительница ксерокопировала его, аккуратно вклеила в раздел «Наше Отечество» и предложила выучить наизусть, не задумываясь о том, как будет воспринято это задание в инославных семьях (протестантов, католиков), в домах мусульман, буддистов, иудеев, имеющих все основания считать Русь и своей родиной. Нельзя также совсем исключить наличие в классе родителей, воспитывающих своих детей в атеистической традиции. Меньше всего я склонен обвинять простодушную учительницу, которая, улавливая разлитые в воздухе настроения, по глубоко укоренившейся привычке добросовестно стремится идти в ногу со временем. Вопрос, разумеется, не к ней...

Ещё пример — с очередного совещания мой заместитель (я работаю директором школы) принёс высочайшее распоряжение включить в программу по литературе роман Н. Островского «Как закалялась сталь». Провести обязательные экскурсии учащихся в музей писателя, после чего оставить соответствующие записи в книге посетителей. По ним и будет проверяться чёткость выполнения указаний. В управлении этот способ называется обеспечением обратной связи. Что и говорить, приём более чем эффективный...

Между тем компетентность, рациональность, эффективность — эти три главные доблести, призванные обеспечить стране необходимую конкурентоспособность (ещё один предлагаемый вариант национальной идеи), — положены сегодня в основу модернизации российского образования. Как совместить всё это: державность и православие, фанатичную преданность коммунистической (по определению агрессивно-атеистической) идее (вдохновлявшей и помогавшей превозмогать себя парализованному писателю), необходимый прагматизм в сочетании с демократическими ценностями гражданского общества, без которых трудно рассчитывать достигнуть уровня развитых стран?

Совершенно очевидно — все три идеологических вектора направлены в разные стороны. Они же весомо, зримо представлены в государственной символике: имперский герб, демократический флаг и коммунистический гимн.

Заложником такого хаотичного движения, происходящего по формуле: лебедь, рак и щука — неизбежно становится школа в целом и учитель в частности. Его наивный энтузиазм, как явствует из приведённых примеров, лишь дополняется административным ражем ретивых управленцев, для которых улавливание сигналов свыше, а ещё лучше опережающее реагирование на возможные указания — главное условие выживания. В результате — концы в очередной раз не сходятся с концами, и школа оказывается вынужденной одновременно в равной степени канонизировать и богоборцев, и мучеников веры.

Отчего так? По здравом размышлении понимаешь, что дело здесь не столько в злом умысле или ошибках тех, кого сегодня называют политическими технологами, сколько в глубинных неизжитых духовных проблемах прошлого, имеющих мощную проекцию в настоящее.

Попытка разобраться в них — необходимое условие осмысленного, взвешенного развития школы в наших непростых обстоятельствах. Сказать, что это не дело ума педагога — значит, низвести его роль в культуре до ретранслятора-исполнителя, идеологического автомата, выполняющего чужую волю. Но тогда он неизбежно теряет право на учительство в подлинном, сокровенном смысле этого слова.

Мало того, что такое положение крайне унизительно, оно ещё и опасно для окружающих, поскольку на местах для большинства детей и части их родителей он сегодня — самый близкий и доступный идеолог, непосредственный арбитр в неизбежно возникающих драмах и коллизиях на почве чрезвычайно обострившихся человеческих отношений, будь то испепеляющий конфликт в классе между детьми разных национальностей или отказ священника пускать свою дочь на уроки литературы, где в это время изучается роман М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» (с его точки зрения, это произведение является «евангелием от сатаны»). Везде от учителя ждут внятного, убедительного ответа, немедленной реакции на происходящее. Хорошо, если она окажется мудрой, достойной и взвешенной, способной остудить, а не накалить страсти. А посему без попытки понимания не обойтись, какой бы сложной и мучительной она ни представлялась.

Одновременный двойной крах коммунистической идеологии и советской империи до предела обострил проблему идентичности, поставив в новом контексте перед всеми и каждым известный пастернаковский вопрос: «Но кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет». Действительно же, два десятка лет нас не существует в том качестве, что прежде именовалось «новая историческая общность людей — советский народ». Повсеместный рост национального самосознания на постсоветском пространстве, с одной стороны, вызвал к жизни как естественный, так и искусственно подогреваемый фундаментализм во всех его национальных и конфессиональных проявлениях, а с другой — возродил так называемый протестный интернационализм, особенно на тех территориях, где люди сполна испытали на себе трагические последствия межэтнических конфликтов.

Ностальгические воспоминания о старых добрых временах, когда рядом спокойно жили и трудились люди разных национальностей и вероисповеданий, нельзя списывать только на свойственную людям идеализацию прошлого. В этом смысле недавнее прошлое было действительно более безопасным и потому справедливо представляется привлекательным. Отсюда и проистекает неизбежная двойственность во всём: оценках, символике и непосредственных эмоциональных реакциях людей по отношению к явлениям прошлого и настоящего.

Если обращение к истокам, включая религиозное воспитание детей, приветствуется у так называемых малых этносов: калмыков, башкир, татар (хотя последних не отнесёшь к народам небольшим), то почему державная православная Русь не может быть предметом культового поклонения русских? Следовательно, учительница, предложившая первоклассникам выучить вышеупомянутое стихотворение Никитина, имеет на это полное право. С другой стороны, если бы Россия осталась в границах XIV—XV вв., то могла бы, хотя и с некоторыми оговорками, считаться православной. Но, расширяя свою территорию и присоединяя народы, она самим ходом истории была поставлена перед выбором. Либо полагаться исключительно на силу (державность от слова «держать»), ограничивая в правах народы и инославные конфессии и тем самым постепенно расшатывая себя изнутри, либо, по слову поэта, научиться «в мире без Россий и без Латвий жить единым человечьим общежитьем».

В конечном итоге, притягательность последнего тезиса бросила в горнило революции молодых идеалистов, детей разных народов, включая Павку Корчагина. Чем обернулся их романтизм, слишком хорошо известно. Ставка в который раз была сделана на силу, и «человечье общежитье» на поверку очень скоро оказалось ГУЛАГом. Но благородный порыв, запечатлённый талантливым писателем-страдальцем, оставил след в народном сознании, а затем, будучи искусно усиленным стараниями хорошо налаженного пропагандистского аппарата, приобрёл черты осветляющего души предания. Оно до сих пор способно волновать душу.

Без таких преданий, как справедливо отмечал ещё П.Я.Чаадаев, не происходит нравственного возмужания и взросления народа. Следовательно, и подвиг Николая Островского ещё способен послужить, как говаривали в середине прошлого века, делу воспитания подрастающего поколения.

Так что же выходит: в деле воспитания все средства хороши, лишь бы помогали противостоять всеобщему падению нравов? Глубоко неверная, фальшивая в своей основе мысль. Да, все мы родом из истории, а её, как известно, невозможно игнорировать. Однако представлять историю пыльным сундуком, из которого по мере необходимости позволительно произвольно и безнаказанно вытаскивать на свет всё что угодно: знамёна, символы, мифы — до крайности опасно. При таком утилитарном подходе, продвигаясь в полной темноте, мы рискуем невзначай открыть ящик Пандоры, из которого немедленно вырвутся на волю бесы всех мастей, способные, как они не раз уже доказывали, закружить и сбросить нас в очередную бездну. Национализм, клерикализм, коммунизм сегодня сплетаются хвостами воедино, поочерёдно принимая благородно возмущённые позы то радетелей нравственности, то хранителей устоев и традиций.

Так на свет Божий появляются монстры: православный сталинизм, либеральный фашизм и др. На чём они ловят нас, неискушённых? Прежде всего, на великой жажде культурного синтеза, стремлении максимально вобрать в себя всё без изъятия прошлое, поняв наконец своё подлинное место в настоящем и будущем.

Иными словами, на всё той же  пронзительной тоске по культурной и цивилизационной идентичности. На поверку вместо искомого синтеза предлагается убогая эклектика, карнавальный костюм, наскоро, на живую нитку сшитый из одежд разных эпох. Сквозь такое облачение, которое при первой же попытке натянуть его на себя немедленно трещит по всем швам, слишком явно просвечивают лицемерие, ханжество и цинизм. Ведь им, бесам, по большому счёту глубоко безразличны и пути русского православия, и трагедия юноши, бросившего собственную жизнь на алтарь ложной идеи. И то и другое, при серьёзном к себе отношении, способно сегодня дать пищу уму и сердцу молодого человека.

Не тут-то было... К чему все эти сложности, когда сохраняется и даже укрепляется несокрушимая уверенность в эффективности и действенности простых незамысловатых решений. Стройными колоннами пропустить максимальное количество классов через музей, навязать несмышленым первоклассникам малопонятное им стихотворение, объявить день изгнания поляков из Москвы общенациональным праздником завершения смуты (будто бы она у нас когда-нибудь завершалась) и т.п. Так растерянность одних дополняется ретивостью других: всяческих «политических рвачей и выжиг», а в итоге — мы не только не обретаем, а всё более теряем себя.

Но оставим в стороне бесовщину, хотя диагностика её бесчисленных проявлений и помогает уберечь учителя от ложных шагов; гораздо важнее иное: сквозь исторические заросли, идеологические завалы и мифологические нагромождения прорубиться, наконец, к магистральному педагогическому пути. Где он?

Священник о. Александр Мень как-то заметил: «Вот что я вам сейчас скажу... Вы подумайте над этим. Когда мы что-то критикуем, возмущаемся чем-то, то мы опираемся на некую моральную платформу. Должны опираться.

Если у нас нет платформы, то наши отрицания рефлексивного свойства. Они ни на чём не основаны и похожи на утверждения молодых людей: фашизм прав и т.д.

Надо укреплять и формировать моральную базу. Это главное». (Цит. по: Зорин А. Ангел — чернорабочий. М., 2004. С. 89.)

Лучше и яснее не скажешь!

Укрепление и формирование моральной базы, постепенное преодоление моральной разрухи — магистральный путь культурно-исторической педагогики. И чем раньше мы осознаем эту задачу как главную и начнём её выполнять, тем больше шансов преодолеть разруху в головах и смуту в сердцах. Здесь есть на что опереться совестливому и думающему учителю. В том числе и на российские традиции. Вспомним известный в дореволюционной России тихомировский букварь, выдержавший 156 изданий! В нём имелся специальный раздел: «Нищета. Сиротство. Сострадание», где было, в частности, помещено стихотворение А.Н. Плещеева «Приголубьте сироток!»:

Есть на свете много
Бедных и сирот:
У одних могила
Рано мать взяла,
У других нет в зиму
Тёплого угла.
Если приведётся
Встретить вам таких,
Вы как братьев, детки,
Приголубьте их.

Излишне напоминать, что нищета и сиротство не исчезли из нашей жизни со времён последнего издания этого букваря в 1914 г. Тем не менее с тех самых пор и по сей день ни один букварь или книга для чтения младших школьников не содержат ни такого раздела, и, увы, ни одного текста, призывающего к состраданию.

Укрепление и формирование моральной базы — на этом долгом и многотрудном пути требуются величайший такт и огромное терпение, разумеется, не по отношению к профессиональным искусителям, которые слишком хорошо ведают, что творят, а к большинству добросовестно заблуждающихся людей. Педагоги среди них.

Вновь подчеркну: искренний   патриотизм молодой учительницы, по собственной инициативе, а не по указанию сверху предложившей детям выучить стихотворение И. Никитина, не вызывает ни малейшего сомнения. Вернёмся к его строкам: «Уж и есть за что, Русь могучая, полюбить тебя, назвать матерью». Но разве любви достойны лишь могущество и сила? Неужто на глазах теряющая силы мать не требует ещё большей самоотверженной, деятельной, всепоглощающей, ничего не требующей взамен любви? Наконец, возможно ли по отношению к святому чувству любви к Отчизне, матери, близкому человеку ставить вопрос: за что я к ним так отношусь? Почему же тогда народная мудрость гласит: «Не по хорошу мил, а по милу хорош»? Апостольские послания дают исчерпывающие ответы на этот счёт: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится...» (1 Кор. 13, 4) Превозношение и гордыня — здесь ещё одна болевая точка нашего воспалённого сознания. Простодушный искренний И.С.Никитин, писавший строки о могущественной и державной Родине в конце позапрошлого века, едва ли мог себе представить, какими неисчислимыми бедами в ХХ столетии обернётся национальный нарциссизм, культивирование в народах чувства собственной исключительности и превосходства. Для такого предвидения требовался масштаб личности Ф.М.Достоевского, воскликнувшего в пушкинской речи: «Смирись, гордый человек!»

Поверьте, здесь нет запоздалых претензий к поэту и тем более к учителю. И тот и другой испытывают неподдельную любовь к Родине и страстно желают гордиться её историей. Что же в этом плохого? Обычные чувства нормальных людей. Что, между прочим, подтверждают данные социологических опросов. На вопрос: «Чем может гордиться россиянин?» были получены следующие ответы:

отечественной историей — 28%;
собственной территорией — 18%;
культурой — 17%;
современным состоянием страны — 1%.

Остальные ничем не гордятся. (Данные обнародованы в телевизионной передаче «P.S.»
13 сентября 2003 г.)

Примечательно, что в первую очередь предметом национальной гордости великороссов названа история. Однако остаётся неясным, чем или кем в отечественной истории преимущественно гордятся респонденты. Между тем именно в этом главный нерв проблемы патриотизма. Сегодня в школьных программах и на страницах учебников по-прежнему в центре внимания находятся императоры и полководцы (преумножавшие территории), диктаторы и революционеры. Одним словом, те, кто в первую очередь наглядно иллюстрирует тезис К. Маркса о насилии как повивальной бабке истории. Люди же, чьё величие духа — несомненно, а нравственный подвиг — неоспорим, занимают в курсе школьной истории скромное, почти незаметное место. Не пора ли переставить акценты? Переосмысление содержания гуманитарного образования через осознание неоспоримой приоритетности в истории и культуре решения нравственных задач перед всеми иными — адекватный педагогический ответ вызовам и угрозам нового тысячелетия. Сказанное не означает, что учитель истории, к примеру, должен отказаться от повествования о мрачных временах Ивана Грозного. Но параллельно он не может и не должен обойти молчанием духовный подвиг митрополита Филиппа Колычева — задушенного Малютой Скуратовым подушкой во время молитвы перед иконой за категорический отказ благословить карательный Новгородский поход царя-изувера, и при этом не прятаться за мифы. (Замечу в скобках, что переосмысление содержания образования не имеет ничего общего с его перекройкой, переделкой под очередной социальный или идеологический заказ, даже если он продиктован самыми благими намерениями. Речь идёт о расстановке акцентов.)

Оба упомянутых выше персонажа — реальные исторические фигуры. Но о Грозном знает любой школьник, а об убиенном митрополите лишь люди, специально интересующиеся русским средневековьем. Могут возразить, что масштаб деяний этих людей в истории несопоставим. Весь вопрос в том, каких деяний? Каждого воистину следует оценивать, как сказано в Писании, по делам его. После себя царь оставляет хаос, разрушение и смуту, а Филипп Колычёв — дивный, благоустроенный, процветающий Соловецкий монастырь. К слову сказать, опровергая своей личностью поверхностные представления о том, что подлинная духовность плохо совместима с практичностью, распорядительностью и хозяйственным успехом. Вполне совместима! Особенно в тех случаях, когда земные устроения умного деятельного человека опираются на твёрдость его нравственных устоев, осознание им своей ответственности перед Богом и людьми, которых он позвал за собой! Но именно она — подлинная духовность — не позволяет идти на компромиссы с совестью и придаёт силы принять, если потребуется, мученический венец. Эти люди (царь и митрополит) действительно слишком разные по масштабу... по масштабу личности!

Вот и получается, что только одна шкала измерений — ценностная помогает безошибочно расставить акценты в отборе и интерпретации содержания гуманитарного образования, удерживая педагогов от искуса умалчивания одних фактов и выпячивания других. Она же позволяет, вопреки конъюнктурным, часто меняющимся обстоятельствам, по достоинству оценить реальную лепту, которую вносит та или иная личность в историю, понять её подлинный вклад, который отнюдь не определяется количеством оставленных после себя трупов. В глубине души это осознают многие. По крайней мере, призваны понимать и разделять те, для кого Христос в истории человечества значит больше, нежели Александр Македонский. Почему же тогда, всей душой принимая эту незыблемую скалу ценностей, с неизменным упорством мы продолжаем поэтизировать, или, как выразились бы сегодня, «пиарить» насилие на своих уроках, даже в те редкие в нашей истории периоды, когда на него нет прямого государственного идеологического заказа? Похоже, мы этот заказ постоянно почти на генетическом уровне предчувствуем и потому всегда готовы работать на опережение. Очевидно, что такого рода проницательность не возникает сама собой на пустом месте, но является следствием глубоко запущенного ментального заболевания, развивавшегося столетиями. Период правления Ивана Грозного и порождённая им Смута сыграли не последнюю роль в формировании нашей специфической ментальности. Как водится, поэты часто оказываются гораздо более тонкими диагностами, нежели учёные. Помню, как в октябре 1993 г. (датировка очередной смуты здесь имеет значение) меня поразили попавшиеся на глаза мужественные и точные строки стихотворения «Смутное время» Бориса Чичибабина, написанные поэтом в 1949 г. в лагере:

По деревням ходят деды,
Просят медные гроши.
С полуночи лезут шведы,
С юга — шпыни да шиши.
А в колосьях преют зёрна,
Пахнет кладбищем земля.
Поросли травою чёрной
Беспризорные поля.
На дорогах стынут трупы.
Пропадает богатырь.
В очарованные трубы
Трубит матушка Сибирь.
<…>
Знать, с великого похмелья
Завязалась канитель:
То ли плаха, то ли келья,
То ли брачная постель.
То ли к завтрему, быть может,
Воцариться новый тать...
«И никто нам не поможет.
И не надо помогать».

Помощь действительно бессмысленна и бесполезна в тех случаях, когда сам больной считает своё состояние нормой или, сильно страдая от недуга, не имеет ни нравственных сил, ни воли с ним расстаться, находя в мучениях редкое острое наслаждение. Столетиями маятник нашего сознания, колеблясь между гипертрофией государства и опасностью срыва свободы в своеволие (русский бунт, бессмысленный и беспощадный), по инерции отклонялся в сторону оправдания насилия, с помощью которого только и представлялось возможным обеспечить порядок и стабильность. Между тем инерция, заданная самой историей, рано или поздно должна быть преодолена, иначе немощь будет прогрессировать.

Символические способы пересилить эту болезнь не могут быть признаны удовлетворительными, ибо за ними явно проступают языческий магизм и наивное обрядоверие — торжественно отпразднуем окончание смуты (чур, чур меня) и исцелимся на веки вечные. Не получится. Историю невозможно заговорить, заластить, заколдовать. Необходима невероятная концентрация умственных и нравственных сил, мобилизация всех культурных ресурсов, чтобы вырваться, наконец, из порочного круга: деспотизм — бунт — смута — деспотизм. Вопрос, где эти силы взять. Беда в том, что сегодня они не очень-то и просматриваются. Тревожным знаменьем времени является отсутствие в стране деятелей науки, культуры, политики, чей нравственный авторитет был бы бесспорен для большинства сограждан. Тем ответственней задача подготовки новых поколений, падающая на плечи того же учителя. Его скромные усилия совсем не бессмысленны. В каком бы сложном положении ни находилось образование, оно — единственный рычаг, способный постепенно поворачивать человека к самостоянию.

Обретение себя — это, прежде всего, приумножение человеческого достоинства. Без него невозможно безбоязненно, не прячась за мифы, оценивать прошлое, мужественно принимать настоящее, трезво, без страхов и фобий, смотреть в будущее.

Евгений ЯМБУРГ,
директор школы № 109,
 г. Москва