Ведущий рубрики Анатолий БЕРШТЕЙН

ДВАЖДЫ ЗАСЕКРЕЧЕННЫЕ В России снова пересматривают прошлое

Прочитав недавно автобиографическую повесть Станислава Лема «Высокий замок», в которой всемирно знаменитый фантаст повествует о своём детстве, я с недоумением обнаружил, что речь в ней идёт о Львове. Как же так: Лем — поляк. И только потом сообразил: он родился до войны, а Львов тогда входил в состав Польши.

В советское время присоединение к СССР в 1939—1940 гг. Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики, Бессарабии и Северной Буковины называлась в наших учебниках «расширением братской семьи советских народов». Мы, конечно, и тогда знали, что это расширение было недобровольным и семья была не совсем дружная. В некоторых переводных работах, посвящённых войне (Верт, Фуллер) и вышедших в основном во времена «хрущёвской оттепели», этот процесс назывался более корректно — «создание и укрепление Восточного фронта». Но сути это не меняло: значительные территории к западу от СССР отошли к нему перед войной в результате, скажем так, не очень чистоплотных дипломатических и политических действий, которые нелегко объяснить и оправдать национальными интересами. Ещё десять лет назад общественное мнение в России было уверено, что ответственным за такое «приобретение» был преступный сталинский режим.

Подписание пакта Молотова-Риббентропа 23 августа 1939 г.

В этом году, когда весь мир отмечал 60-летие окончания войны в Европе, Прибалтийские страны, Польша и Финляндия вновь поставили вопрос об аморальности «секретного протокола», являвшегося частью советско-германского пакта о ненападении и подписанного 23 августа 1939 г. Эти страны, не дождавшись политического решения об однозначном осуждении пакта Молотова-Риббентропа от нынешнего руководства России, заявили не только о преступности сговора Сталина с Гитлером, заложниками которого стали народы Европы, но и потребовали извинений (Польша), компенсации за десятилетия оккупации (Латвия), территорий (Финляндия). Конечно, все эти требования не будут поддержаны Советом Европы, т.к. приверженность договорённостям, заключённым в Потсдаме и подтверждённым в Хельсинки, о незыблемости послевоенных границ и невозможности территориальных претензий — основа европейской безопасности. Но дело не в политическом нетерпении и «болезни роста» недавно освободившихся государств, а в нас. Что же такое случилось за последние годы, что мы вновь меняем морально-политические оценки нашей истории, с крайней неохотой и оговорками признаём её ошибки и теневые стороны, выпячивая только позитивное или то, что таковым положено считать, обвиняя носителей других точек зрения в непатриотизме?

Ведь ещё на Нюрнбергском процессе ставился вопрос об ответственности руководства СССР за сговор с Гитлером и, тем самым, частично о вине за начало Второй мировой войны. Там же — о Мюнхенском сговоре с Гитлером и Муссолини Англии и Франции и за их вину в потворстве агрессии. Но тогда эти вопросы ставили лидеры нацизма, обвиняемые в преступлениях против человечества. Тогда судили преступный режим нацистской Германии, и страны-союзники приняли соломоново решение — пресекать политические дискуссии, чтобы не давать шансов фашистам использовать трибуну суда для защиты и пропаганды своих идей и для дискредитации союзников-победителей. Но ведь от этих острых вопросов о коллективной ответственности за начало войны и о доле вины каждой страны никуда не уйти. При этом моральный долг каждого государства в отдельности — очиститься и покаяться перед собой за свои грехи, а не ждать в очереди, пока это сделают остальные. Или того хуже: судить других, а обелять себя. Запад, к слову, давно осудил себя за Мюнхен и политику умиротворения. Мы их осудили ещё раньше. А вот себя?!

Президент России сразу после 9 мая высказался в том духе, что мы в 1989 г. признали секретные протоколы и осудили их: «…Они что — хотят, чтобы мы каждый год извинялись?» Конечно же, нет. Наверное, все те, кто ждал от Путина извинений и покаяний за преступления, совершённые сталинским режимом, заправлявшим в СССР, сомневаются, что современное руководство придерживается тех же взглядов и оценок, что при Горбачёве и Ельцине. Видимо, у них появились поводы для таких сомнений. И что здесь стыдного — лишний раз извиниться? Кашу, как говорится, маслом не испортишь. Почему американцы не устают извиняться перед японцами за интернирование их на своей территории во время войны? Почему Шрёдер вновь и вновь извинялся перед народами мира за Гитлера? Почему японский премьер нашёл мужество извиниться перед Китаем за причинённое им зло во время японской интервенции?

А вот во время посещения «Яд Вашем» в Израиле Путину рассказали про отрицательные последствия нашего пакта Молотова — Риббентропа, а он, по словам очевидцев, поморщился и стал вспоминать их Мюнхен.

Эта психология очереди: мы после вас стояли, сначала вы, потом мы — крайне популярна сейчас у российских политиков. Неужели они в самом деле считают, что покаяние за свои грехи совершается в порядке очереди?

Боюсь, что многие из них вообще о покаянии не думают. И своей истории толком не знают.

Напомним вкратце события. 23 августа в Москве был подписан пакт о ненападении между СССР и Германией, а также прилагающийся к нему секретный протокол (наличие которого документально признано СССР в 1989 г.). Он предусматривал раздел сфер влияния: в германскую входила Западная Польша и Литва, в советскую — Восточная Польша до Варшавы, Финляндия, Эстония, Латвия, Бессарабия. Потом план несколько скорректировался: к Германии отходила и Центральная Польша, но зато СССР выторговал себе Литву.

После начала Второй мировой войны, 17 сентября 1939 г., СССР под предлогом защиты украинского и белорусского народов и их воссоединения с русским вторгся в Польшу с востока. Сопротивление Красной Армии оказывали только поляки. С немцами никаких соприкосновений не было. Наоборот — полная согласованность планов. И как логический финал союзничества: договор «О дружбе и границах», подписанный уже 29 сентября, и, по случаю победы над Польшей, совместный парад в Бресте. Таким образом состоялся фактически четвёртый раздел Польши.

Российско-польские отношения были сложными на протяжении веков. У каждой стороны есть что вспомнить. У России: Стефан Баторий, польская интервенция в Смутное время… У Польши список, честно говоря, подлиннее: три екатерининских раздела Польши, в результате которых она более чем на век потеряла свою национальную независимость, жестокое подавление национально-освободительных восстаний, Катынь…

Недавно я открыл поисковую программу в Интернете на слово «Катынь» и не поверил своим глазам. Какое тысячелетие у нас на дворе? Дело не в том, что уже на Нюрнбергском процессе версия о причастности эсесовцев к расстрелу 22 тыс. в основном польских офицеров была поставлена под сомнение. Мы же нашли в себе мужество признаться в злодеяниях НКВД только в 1990 г. Но наконец всё же извинились перед Польшей и построили совместный мемориал. А тут недавно военный прокурор России заявляет, что дело закрыто, факт геноцида не доказан, дела снова засекречиваются. От кого?

В отличие от польских, советско-германские отношения, несмотря на войну в начале ХХ века, в межвоенный период были, наверное, самые тесными. Совпадали интересы стран-изгоев: одни проиграли войну и оказались в изоляции, другие узурпировали власть и поэтому оказались непризнанными. Неслучайно стал возможным Раппальский договор. Многие будущие немецкие военачальники постигали в 1930-е гг. военную науку в СССР, а Германия щедро делилась с Советами высшими военными технологиями.

С середины 1930-х сотрудничество усилилось. В 1938 г. было подписано соглашение о взаимодействии между НКВД и гестапо. Определённым сигналом к расширенному сотрудничеству можно считать и замену наркома иностранных дел в 1939 г. С евреем по национальности и к тому же англофилом Литвиновым патологическим антисемитам из руководства Третьего рейха вести переговоры было как-то не с руки. Другое дело — Молотов. Незадолго до подписания договора о ненападении между руководством двух стран велись и интенсивные товарно-кредитные переговоры. Буквально накануне заключения договора СССР взял у Германии на выгодных условиях кредит на 200 млн марок.

Потом последовала оккупация Прибалтики. (И не надо так шарахаться от этого слова. Разве есть другое определение?) Затем бездарная, с большим количеством жертв и откровенно агрессивная война против Финляндии, за что СССР был исключён из Лиги наций. (К слову, методика начала таких войн у бывших партнёров тоже, естественно, одинаковая — провокация: и в случае нападения на Польшу, и перед вторжением в Финляндию были организованы атаки на свои же пограничные посты переодетых представителей спецслужб). На закуску оставалась только Северная Буковина и Бессарабия. Их Румыния отдала без боя — просто по требованию «старшего брата».

И когда в Европе к концу лета 1940 г. всё было поделено, кроме островной Англии, столкновение двух амбициозных диктаторских режимов стало очевидным.

Тем не менее контакты, как выясняются, двух близких и от того привлекающих друг друга вождей продолжались и после начала Отечественной войны. Георгий Жуков в конце жизни говорил о том, что Сталин пытался заключить мир ещё в октябре 1941 г., когда обороняющаяся Москва истекала кровью, а правительство было отправлено в эвакуацию в Куйбышев. А писатель Владимир Карпов в своей книге «Генералиссимус» утверждает, что предварительные переговоры с гитлеровцами о перемирии по инициативе Сталина шли в начале 1942 г. Более того, существовали предложения советского руководства: временное перемирие, отвод немецких войск (неизвестно — как далеко), а затем совместные действия против Англии и США и раздел всего мира. Разменной картой в подобной сделке, по предложению уже фашистского руководства, должны были стать советские евреи, которых предполагалось сослать, а потом уничтожить. (План депортации евреев в начале 1950-х гг. и «дело врачей» косвенно подтверждает возможность для Сталина согласиться с подобным предложением). Сделка по разным причинам не состоялась, но что-то подсказывает, что подобный проект не был чистой утопией — уж больно много общего у двух тиранов. (Хотя большинство историков и экспертов считают, что Сталин всегда блефовал).

Праздник 60-летия Победы отгремел и отошёл в историю. Я долго не мог признаться себе, что же меня так смущает во время празднования. И дело не в помпезности, не в огромных затратах на торжества, особенно по сравнению с теми суммами, которые получили ветераны, и тем, как они живут. Дело в слове «победа». Конечно, СССР победил. Но разве мы празднуем победу? Наверное, в первую очередь окончание войны, наступивший долгожданный мир, уничтожение преступного нацистского режима. Что же касается победы, то она, на мой взгляд, не была полной. Разве это полноценная победа — такой ценой? Скорее — это поминание бесчисленных жертв. Разве это освобождение Европы, если половина её попала под иго другого преступного режима, ответственного за развязывание этой войны?..