ПРОШЛОЕ С ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ЛИЦОМ

Что такое антропология истории?

Часто при изучении истории нам буквально не хватает воздуха эпохи, мы не видим самого главного — человека, не ощущаем его дух, не знаем о нём почти ничего: что с ним происходило, как он выглядел, чем отличался от нас, как и о чём думал; что чувствовал, чего стыдился, что презирал. Нам всегда интересно, как складывался и как менялся его уклад жизни, образ мысли. Только тогда история становится объёмной, стереоскопичной. И тогда легче понимать людей другой эпохи и иных, непохожих на нашу, культур, а следовательно, понимать себя. Что и является, в конечном счёте, смыслом ремесла историка. Что произошло с ними, что происходит с нами? Историк, как писал А.Я. Гуревич, должен обнаружить те интеллектуальные процедуры, которые были присущи людям данной эпохи, «подслушать» то, о чём эти люди «проговорились». Мы как бы задаём людям иных эпох, обществ и цивилизаций наши вопросы, но ожидаем получить их ответы, ибо лишь в подобном случае возможен диалог. Поэтому нужно согласиться с тем, что историческое познание неизбежно есть диалог культур. Поведение человека той или иной эпохи не может быть рассмотрено вне культурного контекста.
В отличие от этой увлекательной стороны исторической науки, история как часть социологии быстро надоедает. Надоедают не только социально-экономические категории и показатели, но и вечные войны, глупые и не очень правители, которые чаще всего вынужденно-интересны лишь по своему статусу. Пускай для молодёжи великие или псевдовеликие люди – ещё изюминки в мировом пироге истории, но вообще-то считается дурным тоном выковыривать один изюм.
Конечно, не бывает стерильной, дистиллированной мировой истории, состоящей только из духовной, интеллектуальной жизни людей и истории культуры. Без крови и нелицеприятной действительности. Но всё же (как говорил, повторяя за отцом Яковом, Иозеф Кнехт, магистр гессевской «Игры в бисер») история – не только арена страстей, мод, желаний, корыстолюбия, жажды власти, кровожадности, насилия, войн, честолюбивых министров, продажных генералов и разрушенных городов. Мы слишком легко забываем, что это лишь один из многих её аспектов. И, прежде всего, забываем, что сами мы – кусок истории, нечто постепенно возникшее и осуждённое умереть, если потеряем способность к дальнейшему становлению и изменению. Мы тоже несём ответственность за мировую историю и за свою позицию в ней. И нам очень не хватает сознания этой ответственности.
Именно к личной ответственности и саморефлексии историка призывали родоначальники антропологического подхода к изучению прошлого французские историки-медиевисты Люсьен Февр и Марк Блок. Среди их российских коллег – Арон Яковлевич Гуревич, который в своих самоценных предисловиях и послесловиях к «Апологии истории» Блока и «Боям за историю» Февра последовательно отстаивал нехитрую мысль: история – это история людей, человек не просто актёр, действующий на всемирных подмостках в не им написанной исторической пьесе, а активное (или пассивное) существо, играющее свою роль в историческом процессе. Во многом данный текст – это пересказ взглядов этих историков.
Странно, но всего лишь за последние десятилетия в исторической науке произошло своеобразное «открытие человека». Не случайно, сторонники такого подхода к истории называли поначалу свой предмет – психология истории. А уже потом – антропология истории. История развития личности. У такой истории, оказывается, есть время, а у каждого времени свой пульс, своя атмосфера.
Оговоримся: антропологический взгляд на историю — это не строго гуманистический взгляд, видящий в человеке нечто божественное. Человек – не фетиш, а объект исследования. Может быть, излишне пристального и пристрастного, потому что его надо понять. Понять, а не любить. Антропологически ориентированный взгляд на историю – это взгляд на человека не как на часть чего-то, а как на единое в определенном контексте времени.
В чём же конкретно заслуга историков-антропологов? Или точнее: в чём методологические особенности их теории?
Во-первых, вопреки господствовавшему и господствующему поныне позитивистскому подходу к изучению истории, когда правят бал исключительно «доказанные факты», эти историки поставили вопрос об их интерпретации. Сколько взглядов, столько и различных видений. В известном японском саде Рёндзи 15 камней, но расставлены они так, что ни с какой точки не видно их все – только 14. При этом каждый, в зависимости от того, где находится его смотровая площадка, видит разные 14 камней.
Никто не видит всего, и никто не видит всё одинаково. Таков один из главных постулатов исторической антропологии.
Во-вторых, самым тяжким и распространённым грехом Феври Блок считали грех априоризма, то есть уверенность, что человек во все эпохи развития оставался неизменной величиной, одинаково относился к миру, чувствовал и мыслил в древности, в Средние века точно также, как в Новое время. На самом деле, конечно же, он был другой. Сторонники нового подхода выступали против безапелляционных исторических оценок, против навязывания живой истории «прокрустовых» схем, за поиск вопросов, а не обязательных ответов, за сложные тенденции, а не поверхностные результаты, за понимание, а не запоминание, за историческую и личностную рефлексию, развивающую самосознание. «Историк не тот, кто знает, а тот, кто ищет», – писал Марк Блок.
Ещё одно знаменитое его высказывание: «Историк тот, кто понимает, а не судит». Действительно нелепо выглядят утверждения авторов школьных учебников, а за ними попугайничающих учителей и учеников, что, например, Маркс не совсем понимал, Плеханов недооценивал, дворяне были ограниченны, а народники сделали неверную ставку…
И, наконец, историки-антропологи ввели в историческую науку понятие «ментальность». Его трудно перевести однозначно. Это и «умонастроение», и «мыслительные установки», и «коллективные представления», и «склад ума», и «общая духовная настроенность». Но, вероятно, как считал Гуревич, «видение мира» ближе всего передаёт тот смысл, который французские историки вкладывали в этот термин, применяя его к психологии минувших эпох. Этот термин, по всей видимости, из этнологии, в начале века в более широкое употребление его ввёл Марсель Пруст. Правда, относясь к этому понятию несколько скептически. В романе «У Германтов» один из салонных персонажей говорит о ментальности: «Никто не знает, что этим желают сказать», но, по всей видимости – «образ мыслей», «это нечто самоновейшее, как говорится – последний крик». Другой собеседник отвечает: «Ментальность мне нравится. Есть такие новые слова, которые пускают в оборот, но они не прививаются». Пруст на этот раз ошибся: слово привилось.
В то же время следует отметить, что ментальность выражает внеиндивидуальную составляющую личности, своего рода «обратную сторону» человеческого сознания, которая во многом скрыта от человека и им не отрефлексирована. Поэтому заниматься историей – значит погружаться в хаос, при этом всё же сохраняя веру в порядок и смысл.
В последние годы предметом изучения истории стали темы, до этого казавшиеся неисторическими, второстепенными, странными. Уже беглый их перечень свидетельствует о необычайно широком диапазоне интересов историков ментальностей. «Территория историка» мощно раздвинула свои пределы, и эта экспансия исторической мысли на ранее не затронутые ей области продолжается. Все эти темы отражают определённые стороны картины мира, присутствующих в сознании человека изучаемой эпохи и заложенных в него культурой, традицией, языком, образом жизни. Картина эта многообразна, по сути дела, неисчерпаема. А.Я.Гуревич приводит список тем, сравнительно недавно сделавшихся предметом пристального изучения:
– отношение членов данного общества и входивших в него классов к труду, собственности, богатству и бедности;
– образ социального целого и оценка разных групп, разрядов, классов и сословий;
– понимание природы права и обычая, значимости права как социального регулятора;
– образ природы и её познание, способы воздействия на неё – от технических и трудовых до магических;
– понимание места человека в общей структуре мироздания;
– оценка возрастов жизни,
в частности детства и старости, восприятие смерти, болезней, отношение к женщине, роль брака и семьи, сексуальная мораль и практика, т.е. все субъективные аспекты исторической демографии, отрасли знания, работающей на границе культуры и природы, биологии и ментальности;
– отношение мира земного и мира трансцендентного, связь между ними и понимание роли потусторонних сил в жизни индивидов и коллективов – тема, в высшей степени существенная при рассмотрении религиозного миросозерцания, преобладавшего на протяжении большей части человеческой истории;
– трактовка пространства и времени, которые вплоть до сравнительно недавней эпохи воспринимались не как абстракции, а в качестве могущественных сил, этически окрашенных в воздействующих на человека;
– восприятие истории и её направленности (прогресс или регресс, повторение или развитие), притом не одно осмысление истории профессионалами – хронистами, теологами, схоластами, но и более непосредственное переживание её обыденным сознанием;
– разные уровни культуры, их конфликты и взаимодействие, в особенности соотношение официальной, интеллектуальной культуры элиты, имевшей доступ к знаниям, с народной, или фольклорной, культурой;
– формы религиозности, присущие «верхам» и «низам», образованным и неграмотным;
– психология «людей книги» и психология людей, живших в условиях господства устного слова и соответственно по-своему воспринимавших и перерабатывавших информацию;
– социальные фобии и иные негативные эмоции, коллективные психозы и напряженные социально-психологические состояния;
– соотношение «культуры вины» и «культуры стыда», т.е. ориентации на внутренний мир или на социум;
– история праздников и календарных обычаев, ритмизировавших жизнь коллективов;
– узловой вопрос истории ментальностей – человеческая личность как структурная единица социальной группы; мера её выделенности и индивидуализации или, наоборот, включённости и поглощённости социумом; способы самосознания личности;
– осознание национальной, племенной, государственной идентичности, национальные противоречия и заложенные в них стереотипы, их использование государством и всякого рода социальными манипуляторами.
В конечном итоге все аспекты изучения истории ментальностей, сколь гетерогенными и разбросанными они ни кажутся на первый взгляд, стягиваются, как к единому центру, к личности человека, которая структурируется в зависимости от типа культуры.
Как явствует из приведённого и далеко не полного, но открытого и пополняющегося перечня тем, в поле зрения историков ментальностей всегда стоят человек и его поведение, детерминируемое и условиями материальной жизни, и культурной традицией, и способом мировосприятия. Именно поэтому современное исследование ментальностей и осознаёт себя в качестве культурно-исторической антропологии, или по-другому – антропологически ориентированной истории.

Анатолий БЕРШТЕЙН

Статья подготовлена на основе выступления на Дне учителя истории 1 апреля 2005 г.