АНТИХРИСТ

увяз в русских снегах

Об Отечественной войне 1812 г. у нас часто говорят либо с надрывным пафосом, когда герои книг или фильмов с горячностью произносят монологи о чести, Родине, о своём долге, либо — другая крайность — те же герои пляшут и поют в костюмном водевиле на «героическую» тему. Пожалуй, ни об одной войне не написано столько произведений «в лёгком жанре».
Попробуем нарушить эту традицию и заглянуть в Россию Двенадцатого года, в тот период, когда знаменитые герои сражений уже произнесли свои монологи, но до похода на Париж было ещё очень далеко и ни у кого не было уверенности, что он состоится. К счастью, мы располагаем воспоминаниями и документами — свидетельствами о том времени. Необычность же их состоит в том, что принадлежат они лицам духовного звания, пережившим лихую годину вместе со всем народом и часто находившимся в самой гуще судьбоносных событий, а их бесхитростная правдивость способна развеять историко-водевильный туман.

Первое, что ощущаешь, начиная читать их мемуары, это тот ужас, который охватил тогдашнee общество без всякого разбора на классы и сословия, ужас, ставший, пожалуй, первым и главным объединяющим началом, сплотившим людей и позволившим стать этой войне именно Отечественной. Это великий ужас православного народа перед надвигающимся на него войском антихриста, каковым считали Наполеона. С религиозной точки зрения это было противостояние православного государства угрожавшим ему агрессивным силам зла. Поневоле ужаснёшься, осознав себя участником битвы подобного масштаба! Достигнув крайней степени, ужас обернулся той решительностью, которая рождается в людских сердцах, когда их уже ничто не может испугать, никакие жертвы не кажутся чрезмерными, и перешёл в беззаветную отвагу и самоотверженность.
На Россию шли не французы и их союзники. Нет! Это был противник, состоящий из полутора десятков народностей, порождённый той чудовищной катастрофой, которая разразилась во Франции двадцатью годами ранее и которая получила название «Великой революции». Казнь короля, последовавшая затем чудовищная кровавая вакханалия террора, возведённый в ранг государственной политики атеизм, охота за священниками и казни их, всеобщее падение нравов и уничтожение революционерами друг друга... В этом революционном пожаре и в революционных войнах сгинули десятки тысяч французов — наследников великой державы, боровшейся почти весь XVIII в. c Англией за мировое господство и бывшей безусловным лидером на европейском континенте. И кем же ещё могли считать русские люди человека, использовавшего все жестокости, все беззакония революционной эпохи, обратившего себе на пользу все разрушительные идеи этой революции и на них воздвигнувшего себе трон самозванного императора?

Наполеон в Кремле. С картины В. Верещагина

Это был «император нового типа», отринувший нормы христианской морали. Утвердивший свою власть на крови и желавший весь мир обратить в прах у своих ног, он был завораживающе нов, необычен, силён. Недаром Стендаль сказал о Наполеоне: «Он был окружён всем обаянием рока», т.е. обаянием сатанинской гордыни, которая движет всеми завоевателями мира. И мир содрогнулся перед ним, когда он повёл свои войска покорять его. Так что ужас наших предков происходил не от трусости и не от недостатка доблести. На них двигалась революционная орда, не признающая христианских заповедей, а уж ордынцев на Руси повидали достаточно! Да и про новых пришельцев были наслышаны от тех несчастных французов, что, бежав от революционного террора, рассчитывали обрести в России новое отечество, способное защитить их от кошмара гильотин и рёва торжествующей толпы, таскающей на палках головы казнённых епископов и аристократов.
Война красива только в кино и героична в книгах. Будни войны — кровь, боль и смерть. Для того чтобы нагляднее представить это, попробуем сравнить тогдашние события с теми, что ближе нам по времени, что стали уже синонимом скорби и боли. Вдумайтесь, в битве при Бородино потери с обеих сторон сопоставимы с теми, что были при атомной бомбардировке Хиросимы! Армия Наполеона потеряла убитыми и ранеными более 50 тыс. чел., или 43,3% своего состава. Потери русской армии убитыми и ранеными тоже были значительными, они достигли 44 тыс. чел., то есть 36% состава армии (см.: Жилин П.А. Отечественная война 1812 года. М., 1988. С. 170). В Хиросиме погибли и были ранены и облучены свыше 140 тыс. чел. Только в Хиросиме всё произошло моментально, а в Бородинской битве люди резали, кололи, рубили, топтали конями, истребляли друг друга огнём из пушек и ружей в течение 12-часового непрерывного боя! Следует учесть, что практически каждая рана вызывала страшные мучения: обезболивающих средств тогда не было. Множество раненых умирало от заражения крови, от болевого шока — операции им делали без наркоза.
Надо сказать, что пришельцы не обманули худших ожиданий наших предков. Повальные грабежи, убийства, насилие — эти неразлучные спутники революционных армий в полной мере обрушились на тех, кто не сумел бежать от наступавших армий Наполеона. В захваченной Москве бесчинства и грабежи, поругания храмов и монастырей, происходившие повсеместно на оккупированных неприятелем территориях, достигли своего пика. Мародёры вламывались в церкви, не смущаясь, набивали карманы и походные ранцы драгоценностями, накопленными в течение столетий. Пытавшихся препятствовать им убивали без разбору, в том числе и священников. К ним наполеоновские солдаты испытывали зверскую ненависть, и сколько их погибло в те несколько месяцев хозяйничанья «ордынцев», никто уже точно не сосчитает.

Император Наполеон I. Мастерская Ф. Жерара. Между 1805 и 1810 г.

На московских священников шла буквально охота, их нередко из-за бород принимали за переодетых казаков, которые наполеоновским солдатам представлялись непременно бородатыми, а они от вина и вседозволенности не затруднялись разбираться и расстреливали священнослужителей-«бородачей» на месте. Тех же, кому чудом удавалось убедить захватчиков, что они священники, люди невоенные, подвергали унижениям и глумлению. Так, например, с них могли сорвать одежды и в таком непотребном виде заставить таскать тяжести для солдатских нужд — это описывал один из священников, не успевший покинуть город.
Те же, кто успел покинуть оставленную русскими войсками и опустевшую Первопрестольную, разъезжались кто куда, бросив имущество. Из воспоминаний диакона церкви Иоанна Богослова на Бронной, покинувшего Москву с семейством перед самым вступлением в неё наполеоновских войск, можно узнать, что на дорогах того времени, ведущих в глубь России, творилось нечто невероятное. На постоялом дворе, где остановилась семья, младшую дочь диакона, грудного ещё младенца, мать положила на лавку и только отошла, как на лавке вырос холм одежд, оставляемых всё подъезжающими людьми, под которым ребёнок едва не задохнулся. В конце концов семья нашла приют в доме дальнего родственника диакона, в селе Новорождественском, расположенном в 35 верстах от Москвы. Сюда съехались, спасаясь от нашествия, из разных мест многочисленные родственники. Всего их там собралось около тридцати человек.
Вот как вспоминал диакон это время: «После того как неприятель занял Москву, 2 сентября, его полчища рассеялись по ближайшим уездам для грабежа. Вечером 7 сентября, накануне праздника Рождества Пресвятой Богородицы, они появились у Новорождественского села. Что нам оставалось делать? Бежать в лес! Над лесом вскоре разразилась грозная туча: страшно гремел гром и сверкала молния, всю ночь лил проливной дождь, и все мы вымокли до нитки. У нас на руках были дети, с которыми мы весь следующий день провели в деревне, находящейся в 5 верстах, а ночь опять в лесу, потому что боялись поджога со стороны мародёров-французов, и так было в продолжение целой недели. А питались мы одними сухарями, да детей поили молоком козы, уведённой с собою в лес. Между тем французы вторглись в церковь в селе, но вся утварь в ней была заранее скрыта в надёжном месте, тогда они разграбили и сожгли село Мячково. Один француз увидел на руке жены золотое кольцо и потребовал его себе, той хотя и жалко было отдавать кольцо, но она была готова отдать, да только кольцо не снималось с пальца при всем старании. Раздражённый этим мародёр обнажил свою саблю и хотел отрубить палец вместе с кольцом, после этого решительного манёвра испуганная женщина, употребив крайнее усилие, сорвала кольцо вместе с кожей пальца!»
Но не только свидетельства о творимых неприятелем бедах оставили пережившие нашествие священники, многие из них совершили настоящие подвиги, не ратные, конечно, а духовные, требовавшие порою не меньше мужества, чем на поле битвы. Так, например, священник одной из московских церквей спас мощи святого царевича Димитрия, находившиеся в кремлёвском Архангельском соборе, когда в него ворвались французы и принялись грабить древний храм. Священник не побоялся войти в момент грабежа в церковь и, пользуясь страшной неразберихой, царившей там в то время, когда мародёры выламывали драгоценные камни из окладов икон и делили дорогую утварь, открыл раку, в которой почивали святые мощи, и вынес их из храма. Он поместил мощи в один из московских монастырей и для сохранности оставил их там. Но героя-священника схватили грабители и так избили, что он, проболев год с лишком, умер, а его вдове от государя была назначена пенсия.

Пожар Москвы. Гравюра И. Ругендеса. 1813 г.

Благодаря ходатайству о награждении, поступившему от жителей Коломны, мы можем сегодня рассказать о подвиге ключаря городского собора Коломны отца Иоанна Твердовского. Когда неприятель занял уже Бронницы, расположенные менее чем в пятидесяти верстах от Коломны, а его разъезды шныряли по самой близкой округе, приближаясь к городу, в Коломне возникла паника и многие её жители спешно покинули город. Остались только те, кому ехать было некуда или не на что. Вслед за своею паствой подались и городские священники, и лишь отец Иоанн, презрев опасность, остался. По словам коломенских граждан, «он был неотлучен от собора и, словно в обыкновенное мирное время, каждый день совершал в соборе утреннее и вечернее богослужения, а также литургию с благовестом и со звоном. Этот благовест-звон, производимый им ежедневно на соборной колокольне, разносившись на многие вёрсты по округе, имел особенно значение. Это был своего рода сигнал, подаваемый им народу, в страхе и отчаянии рассеянному по лесам и селеньям округи, во утешение дающий знать, что город ещё цел».
Кроме того, на плечи отца Твердовского лёг труд заботиться о целости имущества беглецов. Дело в том, что при повальном бегстве жителей в Коломне, как и в Москве, объявились любители чужой собственности, тогда почти никем не охраняемой. Мародёры принялись расхищать её. Ключарь собора сделался защитником оставленного на его попечение имущества, не только церковного, но и частных лиц, и своею «бдительностью к хищникам в их злых намерениях был препятствием». Помимо соборных ценностей ему были поручены к сбережению «церковные сокровища Брусенского монастыря, Николаевской, “что в крепости”, церкви и Крестовоздвиженского храма, каковые и были после изгнания французов возвращены отцом Иоанном «во всякой целости». Но труды эти не могли затмить его главных пастырских обязанностей. Ведь в городе остались многие из жителей, кто не мог его покинуть, которым некуда было бежать, — городские бедняки, больные и немощные люди, крепостные, оставленные хозяевами стеречь городские дома. Все они нуждались в особенном духовном утешении и наставлении. На их счастье, в городе пребывал отец Иоанн, духовно окормлявший их, как и привозимых в Коломну больных и раненых из армии.

Аллегория «Александр I, император России. Освободитель народов» Гравюра Э. Скривена. 1813 г.

Многие священники и церковные служители во время наполеоновского нашествия стали вернейшими помощниками укрывавшихся в лесу отрядов русской армии, известных под именем партизан. Они служили им как разведчики и проводники, укрывали раненых и помогали продовольствием и припасами. Практически в любом монастыре, презрев опасность, укрывали раненых и отставших от своих частей воинов. Наконец, победа России в Отечественной войне во многом была предопределена именно духовными силами русского народа.
Лучше всего предоставить слово человеку, первым высказавшемуся по поводу именно духовных причин победы в той войне, а потому предложившему в память о ней воздвигнуть не монумент, а храм-памятник, идея которого воплотилась впоследствии в храме Христа Спасителя. Дежурный генерал 1-й армии писал в декабре 1812 г. государственному секретарю А.С. Шишкову: «...Каждый страдал душою и с сокрушенным сердцем ожидал общего спасения от единственного милосердия Всевышнего... Усугубляли страдания наши и убивали, можно сказать, душу каждого из воинов укоризны целого государства, падающие на них как на защитников Отечества, долженствующих оградить его от гибели или прежде принести себя в жертву. Последствия показали, что все умствования человеческие ничтожны и что только остаётся покоряться Промыслу. Оборот, который приняла война, есть неудобопонятный, и смело скажу, что сам Наполеон, с надменностью, ему только присущей, быв в положении нашем, едва ли смог возмечтать иметь подобные успехи. Несметная сила, по малой мере из 15 народов разных соединённая, наводнившая Россию, в течение восьми недель совершенно исчезла! И гордый завоеватель и повелитель всея Европы, достигший с Москвою, казалось, последней цели, видит себя с одиноким и слабым прикрытием в руках наших, помышляя единственно о спасении своём; разительный урок сей да охранит каждого от самонадеянья, и да согласится всяк, что нет власти, аще не от Бога».
В этой войне зло было сокрушено не столько военной, сколько духовной силой. Не потерпевший нигде до того военного поражения покоритель Европы оказался в положении, когда его победоносная армия принялась истреблять самоё себя, потеряв не только боеспособность, но и человеческий облик. По сию пору французские историки твердят о том, что их армию погубила русская зима, — словно Наполеон не знал, что вторгается в страну с суровым климатом. О том же почти полтораста лет спустя будут твердить генералы, посланные следующим воплощением антихриста завоевывать Русскую землю и истреблять населяющие её народы. И все они будут рассказывать, как потерпели поражение, ни словом не обмолвясь о том, почему так произошло.
Но вернёмся к письму: «Кто из нас не возсылает тёплых молитв ко Всевышнему? Чьё сердце не преисполнилось благодарностью к Богу, Единственному Спасителю нашему? Кто не чувствует сердечной необходимости ознаменовать признательность свою к милосердию Его, явно покровительствующего нам? Конечно, все и каждый!
Война сия, по-видимому, долженствовавшая решить судьбу России, потрясти основания гражданских и политических связей ея, и даже самой Веры, не есть обыкновенная; почему и памятник должен быть таковой же — Провидение Божие помощью веры и народного духа спасло нас. Ему благодарность, и памятник Ему же принадлежит. Боже, спаси нас соделаться несмысленными обезьянами обезьян древних, забыв и в такое при том время, что мы не идолопоклонники! Обелиски, пирамиды и тому подобное льстят надменности и гордости человеческой, но нимало не удовлетворяют благородному, благодарности преисполненному сердцу Христианина. Итак, сердце моё и ум согласно требуют воздвигнуть Храм Спасителю в Москве, под именем Спасского Собора, который один может удовлетворить во всех отношениях ожиданию каждого.

Конный казак на улице Парижа. Акварель Г.Опица. 1814 г.

Я говорю о Москве, ибо там сердце России, надменный враг чаял нанести смертный удар народу русскому, и там дерзнул он на святотатство; там провидение положило предел пагубным замыслам его на род человеческий, там началась гибель несметных сил вражеских...»
Под знамёнами православного воинства сражались представители многих народов, порою столь различные по своему характеру и обычаям, что, казалось, и объединить их ничто не может, однако шотландец Барклай-де-Толли и грузинский князь Багратион были русскими генералами, ведшими войска в бой со словами «За веру, царя и Отечество!». А в Париж первыми вступили башкиры на верблюдах. Но и это ещё не всё: пожалуй, самым решительным доводом правоты русского дела может служить признание поверженного противника. Пленные французы и те, кто с ними пришёл завоёвывать Россию, очень часто не желали возвращаться в своё отечество, даже будучи освобождёнными из плена. Они принимали русское подданство и становились православными. Крайним, а потому наиболее ярким примером может служить случай, описанный в русской прессе в конце XIX столетия, когда в глухих степях Оренбургской губернии при переписи населения вдруг обнаружились среди казаков несколько десятков человек с французскими фамилиями! Оказалось, что пятеро бывших в русском плену французских солдат, не пожелав возвращаться во Францию, остались в тех краях и записались в казаки, женились на казачках, дав тем самым начало нескольким семейным ветвям с французскими фамилиями. И пример этот не единичный. Оказавшись в русском плену, пожив среди русских людей, бывшие прежде врагами перенимали и наши обычаи, и веру, и оставались здесь жить, становясь православными россиянами, поданными русского царя.

Валерий ЯРХО