легенды и были

Станислав НИКОЛЬСКИЙ

Область Древняя Муть:
религиозные и исторические
последствия клонирования

В Тулузе в 1847 г. был издан памфлет под странным названием «Область Древняя Муть». Его автор, Андре Распай, повествовал о злоключениях любовной пары, Шарля и Элоизы, бежавших от ревнивых мужа и жены, соседей и властей, — прочь из цивилизованной Европы.

Попав где-то на Балканах к старому ведьмаку, влюбленные согласились на завлекательное путешествие и были перенесены в страну, куда не ступала нога современного человека.
Эта-то земля и называлась Область Древняя Муть; там естественным образом оживали и воплощались мифы всех времен и народов. Герои совокуплялись с богами и богинями, беседовали с Адамом и Хамом, наконец, придумали для новой, только что рожденной расы мифологию, выступив в роли творцов и прородителей.
В конце концов Шарлю и Элоизе надоело мельтешение героического Начала, и они вернулись домой, предпочтя чудесам и свершениям участь мелких буржуа...

XVIII век был давно позади, Францию ожидала очередная революция, и на фоне политических дебатов антиклерикальное сочинение провинциала Распая оказалось позабыто. Но не навсегда.
Через полтора столетия о нем вспомнили и перепечатали отдельными фельетонами (так тогда назывались газетные статьи, из номера в номер занимавшие нижние части страниц) — в одном из парижских юмористических изданий. Уж больно много, сокрушался автор редакционного комментария, развелось вокруг разных сект и мифологий.
Однако хорошо смеется тот, кто смеется последним. В первые годы третьего тысячелетия заново оживают полузабытые предания, а открытия нынешних ученых, кажется, толкают нас всё ближе и ближе к границам Области Древняя Муть. Оккультисты ликуют, Ватикан грозит посмертными муками, — но теперь у Церкви больше нет дыбы и костра.

...Мы долго к этому шли, и наконец, кажется, получили уникальную возможность узнать математический код жизни. Теперь появился реальный шанс смести те опоры существования, которые оставляют человека человеком, сохраняют особенности нашего биологического вида.
Ситуация усугубляется еще и тем, что технологии значительно опережают самосознание; мы сталкиваемся с тем, что еще не способны обдумать, вписать в культуру. И опыты по клонированию человека, — вне зависимости от их результатов и нынешних возможностей, — очередной, может быть самый гибельный шаг на этом пути.

Клон — творение второго порядка. Для всякого вдумчивого наследника христианской, иудейской или исламской традиции ясно, что ученый, берущийся вскрыть математический код жизни и создать человека по шифру ДНК, посягает на прерогативу Того, Кого мы именуем Богом.
Всякое существо, рожденное в результате такой операции, будет именно сотворено, не рождено. Но станет ли оно при этом единосущно человеку — большой вопрос!..
Да простится мне кощунственный парафраз, но он призван оттенить кощунство происходящего.
Культивируя клонирование, мы создаем пародию на первые стихи Книги Бытия — и тем самым подрываем основы наших верований, нашу, пусть весьма условную, устойчивость в мире. Не мудрено, что одновременно воскресают древние страхи, самые мучительные предположения о человеке и его участи.
От великих мировых религий, покоящихся на вере в Совершенного, Всеблагого и Милосердного Создателя, мы отступаем во мрак язычества с его талисманами, тотемами, посвящениями, жертвами и магическими обрядами. И этот процесс уже идет, он только прикрывается современными терминами и понятиями.

Кто такой клон? Тот же иудейский Голем, знаменитый искусственный человек Средневековья, но сделанный якобы технически — и без трепета.
Голем, как гласит одно из сказаний, разрушил добрую половину Праги и уничтожил своего творца. Что сделают с нами клоны, — Бог весть.
И дело здесь вовсе не в страхе перед возможными последствиями, а в ответственности за них.
Люди на протяжении всей истории чувствовали некоторую пограничность, неокончательность своей участи. Об этом спорили философы, об этом сообщали священные тексты. «Человек — это нечто, что следует преодолеть», — сформулировал Ж.П.Сартр, не сказав, в сущности, ничего оригинального.
Но у клона это ощущение неизбежно усилится. Будучи сотворен по нашему «образу и подобию», с претензией на тождественность, он сохранит память о гармонии и окажется еще больше оторван от нее.
Несовершенство плодит несовершенство, зло умножает зло, и меру экзистенциальной тоски, которая будет захлестывать сознание этих высокоорганизованных существ, сегодня трудно даже вообразить.

Впрочем, клонирование для рода людского может иметь и куда более зримые и близкие последствия. Назовем их условно социально-историческими.
С появлением реальных клонов сразу возникнет вопрос об их юридическом статусе. О гражданстве и прочем. Наверняка придется столкнуться и с тем, что они быстро поймут специфику собственной участи, начнут бороться за гражданские права или просто соперничать с «обычными», «старыми» людьми, считая их менее совершенными.
К тому же никто не способен дать гарантии, что кибернетики и генные инженеры не начнут создавать человекообразных тварей для отдельных практических нужд. Солдат, уборщиков, операторов котельных... Что за этим последует? Рабовладение? Борьба патрициев и плебеев? Новый виток истории?
Это уже темы для фантастических романов. Но одно очевидно. С человечеством в его нынешнем понимании придется попрощаться. И, памятуя о Гомере и Вергилии, Шекспире и Листе, Микеланджело и Бродском, — обо всех прекрасных, сомневающихся, преступных, кающихся, романтичных и отчаянных людях, мы вынуждены признать: это будет весьма и весьма печально...