эссе не без повода

Андрей ПОЛОНСКИЙ

Россия и Запад

Лицо и место

События современной жизни мелькают, как лица ведущих на телеэкране, как заставки перед выпуском новостей, и часто за ними теряется ощущение причастности большому историческому движению. Возможно, широкая картинка дробится и рассеивается сознательно, чтобы проще ловить людей на крючки ярлыков, чтоб из заставленной предметами повседневности не видать было бы им горизонта.
Политика находится в сложных отношениях с историей, тем более с философией истории. Но на крутых общественных поворотах ей просто необходимо быть встроенной в объемную перспективу: сиюминутный прагматизм чреват катастрофой.
В 1990-е гг. Россия пережила спасительный, но очень болезненный кризис, вернувший ее к самостоятельному национальному и государственному бытию. На этом переломе все прежние критерии оказались сметены, новые еще не выработались. «В чем смысл нашего общественного бытия? Куда мы движемся?» — спрашивали себя те русские люди, которые не утонули в заботах о физическом выживании.
Действительно, урок самоидентификации, определения своего лица и места на земле стал одним из самых тяжелых русских уроков в конце ХХ в. И труднее всего было решить, казалось бы, совсем простые вопросы: Кто такие мы? Кто они, другие? Где кончается Запад? Где начинается Восток? Как быть России на этом клятом пограничье?

Мы — не Запад, но всё-таки...

Ощущение того, что мы — не Запад, присутствовало у русских всегда. «Западников» не встретишь среди уроженцев Парижа. Там эпоху Ивана Грозного изучают в Институте востоковедения. Однако и Восток казался всегда для нас инаковым, пусть пограничным, но расстилающимся за надежными запорами христианского мира. Историк С.С.Ольденбург сетовал в 1920-х гг.: отчего Россию сравнивают с Германией или Штатами, а не с Китаем или Османской империей?
Ответ прост: перерастая чисто географически рамки Европы, мы вписаны в европейский исторический контекст. Основной вектор русской политики, — от пафосных восклицаний московских царей до сообщений Советского информбюро, — столетиями был обращен на север и на запад. И победу мы празднуем над Германией, а не над Японией. Квантунскую армию разгромили почти между делом, покуривая и посмеиваясь, как они себя к пулеметам приковывали, самураи...

Ученики и менторы

Прорубив топором палача окно в Европу, Петр Великий явился в любимые свои Нидерланды послушным учеником — и с единственной целью. Он мечтал удивить учителя своей переимчивостью и смекалкой, а при случае одолеть его на поле брани, вызывая смешанные чувства мужчин и одобрительные аплодисменты дам.
Это ощущение надолго закрепилось в России. Западных людей мы ценим и весьма хотим им нравиться, но при этом жаждем оказаться смелее, искуснее и талантливее, подозревая всех европейцев скопом в некоторой неизбежной голландской укороченности.
К тому же, хотя Петр и не жаловал старой московской Руси, — всё равно за ним вставала страна, столетиями полагавшая себя единственным оплотом истины на белом свете. И, когда в начале следующего столетия русские офицеры, победители Бонапарта, с наслаждением осваивали в Париже нехитрое искусство строить куры вертлявым кокоткам, их император Александр Благословенный преподавал в Вене свою дипломатию всеобщего спасения, создавая фундамент Священного союза.
Благодарно учиться и настойчиво учить, желая понравиться при этом и ученикам, и менторам, — это своеобразный культурный код России, код, который в разные годы так или иначе сказывался на поведении наших политиков и дипломатов, предпринимателей и простолюдинов — всякий раз, когда речь заходила об в отношениях с Западом.
Истина христианского государства, истина великой русской литературы, истина славянского единения, истина всеобщего социального благополучия: так или иначе Россия всегда воспринималась на Западе страной «большого смысла», и именно в таком качестве находила себе поклонников и клятых врагов.

В их позлащенных зеркалах...

Западных людей всегда страшила и привлекала огромность и непредсказуемость России, дальние миры, открывающиеся на ее окраинах и за ее границами. Фон Клаузевиц говорил, что достаточно взглянуть на карту, чтобы понять, почему для немецких генералов при любых обстоятельствах русская политика будет иметь первостатейное значение.
Пытаясь ослабить мощь нависавшей над Старым континентом Российской империи, германские геостратеги однажды получили в итоге своих усилий Советский Союз, легко заглотивший треть Европы. Джордж Буш Старший, провозгласивший в 1991 г. победу Америки в холодной войне, едва ли помнил об этом печальном опыте...
Нашей нынешней дипломатии, при всех своеобразных подводных течениях и набивших оскомину риторических фигурах, и в начале XXI в., приходится иметь дело прежде всего с этим грандиозным и пугающим историческим наследием. РФ, — вопреки чаяниям либералов-рыночников из СПС, — очень трудно добиться, чтоб ее воспринимали обычным государством в ряду других государств. Видимо, слишком заметным было русское присутствие в истории двух последних столетий...

Взгляд собеседника

В политической элите Соединенных Штатов, часто выступающих от лица всего западного мира, достаточно ясно очерчены три модели отношения к России и российской политике.
Согласно первой, представленной З.Бжезинским и его единомышленниками, от России исходит постоянная угроза окрестным народам, и всякое ее ослабление есть решительное благо для Запада.
В рамках второй модели, очерченной С.Хантингтоном, Россия рассматривается как самостоятельная цивилизация, которая может быть союзной Западу, но для нее не годятся западные политические и экономические рецепты.
Наконец, третья модель, которую в 1990-е гг. с наибольшей последовательностью представлял С.Тэлботт. Это готовность воспринимать Россию как партнера, но при условии некоторого политического послушания.
Впрочем, в 2001—2002 гг., под впечатлением атак террористов и в предвкушении экономических трений с Евросоюзом, американские аналитики стали посматривать в поисках союзников то на Москву, то на Дели, то на Пекин. Не будем же мешать им обозревать окрестности...
На Западе Европы, прежде всего в романских странах и в Германии, отношение к России чуть более сентиментально, — слишком значителен опыт культурного и политического общения. Привыкнув, благодаря постоянному присутствию в политической жизни ХХ столетия собственных коммунистов и социалистов, к «большому смыслу» Советского Союза, местные политические элиты с интересом наблюдают, как мы выбираемся из-под его обломков. К тому же симпатии к нынешней России подчас становятся проявлением своеобразной антиамериканской фронды, милой многим европейским интеллектуалам.
Однако: чем дальше на восток и чем ближе к пределам Российской Федерации, тем чаще среди местных политиков можно встретить единомышленников З.Бжезинского. В этом отношении наивно препятствовать интеграции бывших социалистических стран и республик Прибалтики в единую Европу. Только полноценное вхождение в Евросоюз может сделать местные элиты дружественными и терпимыми, создать пояс добрососедства у наших западных границ.

Потери и амбиции

Внешняя политика России 1990-х гг. оказалась определена последствиями исторического поражения коммунизма. Не умея с достоинством пережить решительное сокращение возможностей своего влияния, лидеры ельцинской эпохи создали пародию на культурный код отношений «Россия—Запад», — то непростительно лебезили перед учителями (феномен Козырева), то строили из себя строгих наставников, желающих наказать нерадивых учеников (некоторые жесты Примакова).
Эта дипломатическая лихорадка подчас очень нравилась нашим западным партнерам. С.Тэлботт в своих воспоминаниях пишет о Ельцине как о широком, непредсказуемом, «настоящем русском» вожде, с которым можно хорошо поужинать, поговорить о жизни и добиться своего. А вот Путин для него — слишком скучный, почти обычный чиновник, въедливый, сухой и неуступчивый.

Россия сосредотачивается

Однако только с приходом к власти Владимира Путина можно говорить о последовательной линии европейской и американской политики. Она определяется одним словом: трезвость.
Пожалуй, как никогда современны стали легендарные слова канцлера Российской империи князя Горчакова, произнесенные десятилетием после обиднейшего поражения в Крымской войне: «Господа, Россия сосредотачивается».
Новая концепция внешней политики нашей страны ставит во главу угла благосостояние и преимущества для российского общества, предусматривает безусловный приоритет внутренних целей над внешними и призывает учитывать ограниченность нашей экономической базы.
В какой-то степени отечественные лидеры стали прагматиками, они даже аскетичны в своих пожеланиях и намерениях. И когда Путин заявляет в Париже или Берлине, что Россия остается надежным партнером Запада, европейские лидеры хорошо понимают, чем обусловлено и чем ограничено наше партнерство. Никто не ждет теперь от Москвы прекраснодушия в манере Горбачева и эскапад в стиле Ельцина.
Впрочем, для западных политиков так оказалось удобнее. Россия наконец заговорила на общепринятом у них наречии, — не на языке принципов и идеалов, а на языке интересов и возможностей.

Вызов терроризма

Террористическая атака на США 11 сентября 2001 г. во многом изменила взаимоотношения Запада и России.
Во-первых, было показано, что Америка, претендующая на роль безусловного победителя в холодной войне и арбитра современного мира, достаточно уязвима, уязвима не только в военном отношении, но прежде всего психологически.
Во-вторых, с неподдельной ясностью обозначились вызовы, общие и для Вашингтона, и для европейских столиц, и для Москвы.
Однако путаница и условный характер понятий терроризм, террористическая деятельность, террористическое государство, а также угроза превращения «борьбы с терроризмом» в очередную идеологическую кампанию, лишь прикрывающую реальные эгоистические интересы и цели, показывают, что проблема значительно глубже.
Современный «международный терроризм» — лишь один из множества вариантов вооруженной борьбы, возникающих на острие конфликтов, порожденных глобализацией.

«Золотой миллиард» и его соседи

«Золотой миллиард», — как еще тридцать лет назад теоретики Римского клуба поименовали население процветающих стран Запада, — испытывает всё нарастающее демографическое и социальное давление Востока и Юга, призванных, благодаря сложившейся системе территориального разделения труда, своими ограниченными возможностями гарантировать его процветание.
В этом противостоянии Россия занимает на редкость выгодное положение. Оставаясь по своим хозяйственным и военным ресурсам одной из трех — наряду с Индией и Китаем — мощнейших стран за пределами «золотого миллиарда» и принадлежа при этом к близкой европейцам христианской цивилизации, она на долгие десятилетия оставляет за собой выбор политической стратегии по отношению к Западу.
Европа и Соединенные Штаты будут всё более и более заинтересованы в том, чтоб видеть в нас полноценного партнера, а не поверженного соперника. И наша задача — уничтожить все дискриминационные преграды (визовый режим, ограничения на свободу торговли), добиваясь реального и равного партнерства.
Впрочем, существует и другой путь. Вернуться к конфронтационной идеологии и увидеть «большой смысл России» в том, чтобы не спеша и планомерно, апеллируя то к одному, то к другому союзнику на Юге и на Востоке, расшатывать границы «золотого миллиарда». Лидерам стран Евросоюза и США не стоит забывать и о такой возможности.
...Когда-то Редьярд Киплинг написал:

Не исключено, что лучший бард Британской империи был прав. Но у России, не ставшей Западом и не слившейся с Востоком, всегда остается выбор. И, заявляя сегодня о прочном союзе с Европой и Америкой, мы делаем это не из страсти или из жгучего любопытства, — как не раз бывало в прежние времена, — а строго по расчету.