рецензии

М.БОРИСОВ

«А бабушка внученьке сказку плела…»

О некоторых тенденциях в развитии учебной литературы на примере учебника Е.В.Пчелова «История России с древнейших времен до конца XVI в.» (М.: Русское слово, 2002)
В последние годы количество школьных учебников истории нарастает лавинообразно; для каждого курса предлагается от 4 до 12 пособий этого жанра. Само по себе разнообразие учебной литературы — факт отрадный; разнятся школы, неодинаково, слава Богу, работают учителя, да и ученическое восприятие материала зависит от индивидуальных особенностей.
Но нередко возникает ощущение, что обилие учебной литературы объясняется не стремлением обеспечить выбор подходящей книги, а уверенностью некоторых авторов в том, что написание учебника — дело несложное.
Прежде всего поставим вопрос: каким мы хотим видеть учебник? Наверняка большинство учителей и родителей скажут: учебник должен быть интересным, доступным, в нем должны быть разнообразные вопросы и задания (методический аппарат), помогающие развивать мышление ребенка.
Всё это справедливо. Но есть еще одно важное требование, о котором, к сожалению, вспоминают нечасто. Это развивающий характер содержания учебника.
Одно из важнейших исторических умений, формируемых в школе, — умение извлекать информацию из источника и, следовательно, воспринимать текст критически, разделять толкования и реальные факты. Учить этому, говоря о легендарности тех или иных сведений, сравнивая разные свидетельства, следует с самого начала школьного исторического образования. Переоценить важность этого умения невозможно — не сформировав его, мы рискуем получить гражданина, неспособного противостоять манипулированию. Между тем всё чаще появляются учебники, построенные по принципу: послушайте, детки, занятную историю…
В 2002 г. в издательстве «Русское слово» вышел предназначенный для VI класса основной школы учебник Е.В.Пчелова «История России с древнейших времен до конца XVI в.». История Древней Руси и прежде не была обойдена вниманием авторов, пишущих для школы. В распоряжении учителей имеются изданные в 1990-е :гг. учебники:
А.А.Данилов, Л.Г.Косулина. История государства и народов России с древнейших времен до начала XVI в.;
А.А.Данилов, Д.Д. Данилов, В.А.Клоков, С.В.Тырин. Российская история с древнейших времен до начала XVI в.;
Л.А.Кацва, А.Л.Юрганов. История России VIII—XV вв.;
А.Н.Сахаров. История России с древнейших времен до конца XVI в.;
Т.В.Черникова. История России IX—XVII вв.

В чем же состоят отличительные черты нового учебника? Увы, прежде всего — в некомментированном пересказе источников и содержащихся в них преданий, в полном отсутствии объяснения и анализа. Так, рассказывая о князе Святославе, Е.В.Пчелов пишет: «Это был могучий богатырь, закаленный в лишениях и грозный на вид. Враги боялись смелого и талантливого полководца. «Иду на Вы!», то есть «Иду на вас», — предупреждал он противника перед началом войны» (с. 45). При этом автор не считает нужным не только поставить перед детьми вполне посильный для них вопрос о целесообразности походов Святослава, но даже пояснить, что созданный в летописи образ князя носит во многом легендарный характер.
В подобной же агиографической, а не историографической манере рассказывается о Владимире I, о Ярославе Мудром, об Александре Невском.
А вот как описывается переход Киевской Руси к новой вере. «Каждое славянское племя поклонялось своим богам… Владимир хотел скрепить единство этих племен. Он приказал поставить в Киеве идолов шести богов во главе с Перуном и объявил — только этим богам следует поклоняться по всей Руси. Через какое-то время князь понял, что настала пора принять новую веру. Пусть русские люди поклоняются теперь только одному Богу — как в Византии, как во многих других странах» (с. 49).
Почему «настала пора» — дети должны, вероятно, догадаться сами. Таким образом, важнейший вопрос — о причинах перехода к принципиально новой, монотеистической религии — не только не объясняется, даже не задается. Просто — «князь понял». Не следует ли все-таки предложить какое-то рациональное объяснение?
«Выбор веры» рассматривается как реальный исторический факт, отрывок из летописи дается без всяких комментариев, без малейшей попытки обратить внимание школьников на тенденциозность летописца и проанализировать причины этой тенденциозности. Автор, правда, спрашивает о том, почему Владимир отверг «религию магометан и христиан из Рима». Но содержание учебника позволяет ребенку лишь повторить, что русские не могли обходиться без вина, а немецкая церковная служба не столь красива, как греческая (с. 49, 54).
Кстати, автор почему-то не спрашивает, отчего Владимир отверг иудаизм. Может быть, боится потревожить распространенные фобии? Так ведь можно решить эту проблему проще и эффективнее: показать, зачем создавалось православным летописцем возвеличивающее православную веру предание, какую реальную ситуацию оно отражает. И, наконец, объяснить, почему принято было именно восточное христианство (наиболее тесные связи Руси с Византией, уровень экономического, политического и культурного развития Империи, несомненно более высокий, чем в Хазарском каганате или в Западной Европе). Но автор не хочет вдаваться в такие сложности. Зачем? Проще «рассказать историю». То есть сказку.
Кстати, сказку иной раз небезобидную. Совершенно дикой характеристики удостоилось в книге Е.В.Пчелова язычество: «Только у язычников существуют кровавые обряды жертвоприношений, только у язычников царит многоженство. Язычники не желают вести мирные переговоры, а нападают на соседей» (с. 44). Иначе как бредом этот текст назвать невозможно. Получается, мусульмане — язычники? А князья Олег и Игорь то ли не были язычниками, то ли не заключали с Византией мирных договоров? И уж тем более не вел мирных переговоров с Иоанном Цимисхием упрямый язычник Святослав. О богатой же дипломатической истории греков и римлян даже поминать неудобно.
Зато всё значение принятия христианства сведено к следующему: «Введение христианства сблизило Русь с Византией и другими европейскими странами. В городах стали строиться красивые храмы и монастыри, при них создавались школы, распространялась грамотность» (с. 51). Школьнику не сообщают ни о роли христианства в сплочении восточнославянских племен в единую народность, ни о влиянии новой веры на укрепление государственной власти. То ли предполагается, что шестиклассники сами это поймут, то ли считается, что знать им об этом ни к чему.
Окончательно сказочным изложение становится на с. 75. Здесь ученик узнает, что в Киево-Печерском монастыре «последние годы провел … и прославленный русский богатырь Илья Муромец». Попыток объяснить разницу между историческими деятелями и героями преданий Е.В.Пчелов не делал и прежде, а теперь окончательно уничтожает в глазах детей различие между ними.
Перевернем еще 50 страниц. О другом литературном персонаже — Евпатии Коловрате — вновь рассказывается как о реальном историческом лице (справедливости ради отметим, что эта ошибка вообще очень распространена в учебной литературе). Впрочем, на фоне иной раз встречающихся в новомодных изданиях для школы утверждений (вспомним хотя бы печально знаменитый учебник А.П.Богданова по истории России до Петра I, без всяких комментариев пересказывавший «Велесову книгу» и другие столь же «достоверные» источники) радует, что хоть карлика Черномора или Бабу Ягу Е.В.Пчелов не числит героями русской истории.

Cтремление не исследовать историю на доступном детям уровне, а, не мудрствуя, «рассказывать» ее неоднократно оборачивается небрежностью изложения, нарушениями логики, воспроизведением устаревших концепций, откровенными, порой довольно грубыми ошибками.
На с. 21 воспроизводятся давно отвергнутая наукой гипотеза о том, что упоминаемые византийскими авторами анты — это и есть славяне.
В рассказе о Невской битве (с. 130), как и встарь, говорится, что шведами командовал Биргер, хотя давно доказано, что он не участвовал в походе на Русь. Тем самым по старинке преувеличиваются и масштабы скандинавского набега.
Совершеннейшая фантастика начинается на страницах учебника, на которых Е.В.Пчелов принимается объяснять школьникам, кто такие бояре. Оказывается, в Киевской Руси бояре-вотчинники — это «потомки старой родо-племенной знати, во владении которых оказались многие земельные угодья». Буквально в следующей строке сообщается, что «земельные владения получали и княжеские дружинники за свою службу». Очевидно, школьник так и будет считать, что во владении бояр земля «оказывалась» вне всякой связи со службой. Бояре и княжеские дружинники превратятся в глазах ребенка в две совершенно различные категории. Между тем «потомками старой родо-племенной знати» бояре являлись, главным образом, в не имевшем своей княжеской династии Новгороде. В остальной же Киевской Руси боярами именовались именно старшие княжеские дружинники. А представители старой родо-племенной знати упоминаются в источниках как «старцы градские».
Странности с боярами продолжаются и на с. 68, где появляются уже две разные категории привилегированных землевладельцев: вотчинники и бояре. Впрочем, в главе о Московской Руси в XV в. (с. 199) бояре и вотчинники вновь сливаются в единую категорию крупных землевладельцев, противопоставляемую мелким дворянам-помещикам.
Оказывается, «в отличие от боярина дворянин не имел права продать свою землю и передать ее по наследству… Дворяне не были полноправными владельцами своих земель. Наличие поместья напрямую зависело от службы дворянина». Между тем в работах С.Б.Веселовского, А.А.Зимина, В.Б.Кобрина давно доказано, что вотчина, как и поместье, давалась за службу, что поместья на практике наследовались, что и вотчины, и поместья бывали и крупными, и мелкими, что и вотчинами, и поместьями владели как дворяне, так и бояре, а наличие у одного служилого человека одновременно вотчин и поместий было скорее правилом, нежели исключением. Всё это успешно вошло в учебную литературу. И вот теперь «новый» учебник возрождает давно устаревшие представления!
Переход к раздробленности объясняется существованием натурального хозяйства, ростом городов и разрастанием княжеской династии — без всякого упоминания о формировании частного землевладения (с. 87—88). Между тем именно оседание дружины на землю в XI—XII вв. и постепенное падение роли полюдья стали главными причинами раздробленности. Ведь натуральное хозяйство преобладало и в Х в., а Киевское государство не распадалось. Рост же городов явился во многом следствием дробления Руси на отдельные независимые от Киева княжества. Впрочем, если бояре, как полагает автор, еще в IX—Х вв. владели вотчинами, то и в самом деле — какое уж тут оседание дружины на землю в XI—XII вв.?

Cоциально-экономические отношения и законодательные нормы вообще описываются автором чрезвычайно небрежно. Так, он пишет: «Существовала так называемая залежная система земледелия. Сначала выжигали траву и золой удобряли почву. Затем поле вспахивали… В лесной зоне использовалась также и подсечно-огневая система земледелия. Вырубали деревья… Срубленные деревья высыхали, их сжигали, удобряли золой землю и вспахивали поле» (с. 24). После этого текста объяснять что-либо про переход от подсечно-огневого и залежного земледелия к пашенному просто невозможно: ведь и при подсеке, оказывается, пашут! На самом же деле залежное (переложное) и подсечно-огневое земледелие предполагают не пахоту, а лишь рыхление почвы. Деревья при этом, кстати, не вырубали, а подрубали — и оставляли сохнуть на корню. Срубленное же дерево, как известно каждому, кто когда-либо заготавливал дрова для костра, не сохнет, а гниет.
«“Правда Ярослава”, — утверждает автор на с. 58, — кровную месть отменила». На самом деле кровную месть отменила «Правда Ярославичей», а «Правда Ярослава» ее лишь ограничила.
На той же странице сообщается, что «размер виры за убийство свободного человека составлял 40 гривен, за убийство бесправного бедняка взималось всего 5 гривен». Что за загадочный «бесправный бедняк»? «Русская Правда» такой категории не знает. Вира в 5 гривен взималась за смерда, но о смердах в учебнике будет впервые упомянуто лишь на с. 67, причем характеризоваться они будут (на сей раз совершенно справедливо) не как бедняки, а как «лично зависимые от князя люди». Обязательно ли смерд был беден, наукой ведь не установлено.
Холопы справедливо именуются рабами. Отмечается, что они выполняли самые тяжелые работы. Но, упоминая тиунов и ключников (с. 67), автор не дает школьникам никаких оснований заподозрить, что эти княжеские управители нередко также бывали холопами. В результате представление о холопстве искажается, так как важная категория холопов-администраторов остается неизвестной учащимся.
Встречаются ошибки и помельче, демонстрирующие, однако, явную тенденцию к героизации отечественного прошлого: «Осенью 944 г. Русь и Византия заключили мирный договор. Поражение русов в 941 г. ушло в прошлое. Русы праздновали победу» (с. 42). Но ведь не может же автор не знать, что договор 944 г. был несравнимо менее выгоден Руси, чем договор 911 г. И вызвано это было во многом именно поражением в 941 г. Да и о какой победе в 944 г. может идти речь, если княжеская дружина предпочла уклониться от боя, ограничившись предложенной греками данью?
На этом фоне такие странности в логике изложения, как двадцатистраничный разрыв между рассказом об усобицах Ярославичей (с. 60—65) и о переходе к раздробленности (с. 87), кажутся уже чем-то несущественным.
Столь же несущественным показалось автору и создание работающего методического аппарата. В учебнике, предназначенном для VI класса, уместно было бы и задать на полях вопросы к тексту, и предложить какие-то интересные задания, и выделить даты, термины и имена. Ничего этого нет. Имеются только вопросы после параграфа, что приемлемо лишь в учебниках для старшеклассников.
Можно ли в следующем издании исправить названные и многие не названные здесь ошибки и несуразности? Наверное, можно. Можно ли усовершенствовать учебник методически? С привлечением учителей и методистов — можно. Только зачем? Чтобы автор и издательство подзаработали, а школа получила еще один учебник, который, как ни подчищай его, всё равно окажется хуже имеющихся? Может, лучше пожалеть учеников, да и учителей, и избавить их от этого очередного «новшества»?
Боюсь, однако, что перед нами нечто большее, чем просто еще один неудачный учебник. Произведение Е.В.Пчелова — на редкость красноречивое (хотя, увы, не единственное) проявление наметившейся в школьном историческом образовании тенденции к упрощению и мифологизации, к отказу от аналитического начала в обучении, а следовательно — от обучения как такового.
Проявлением этой тенденции является и сокращение часов на изучение истории, и необдуманный переход на неоднократно раскритикованную учителями и специалистами-историками, но по-прежнему торжествующую «концентрическую» систему. Возникает ощущение, что изучение истории кому-то кажется опасным. Как недавно выразился кто-то из российских политиков, «лучше уж незнание, чем неправильное знание». Вот тут-то и оказываются востребованы авторы, предпочитающие основам наук мифы и сказки. Если эта тенденция окончательно восторжествует — будущее печально.