© Данная статья была опубликована в № 10/2002 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 10/2002
  • История Ричарда III<

    публикации и републикации

    Томас МОР

    История Ричарда III

    Фрагменты

    ...Теперь протектору [герцогу Глостеру и будущему королю Ричарду III] и пришло на ум, что, пока люди гадают, в чем дело, пока лорды королевства находятся при нем и без своих дружин, пока ни один человек не знает, что думать и кому верить, пока нет у них времени разобраться, решиться и разбиться на партии, следует ему как можно быстрее идти к своей цели и завладеть короною, не дав людям найти способ к противодействию. Главная забота была теперь в том, чтобы изыскать средство о таком гнусном деле сообщить народу в первый раз и снискать к нему расположение. Для совета привлечены были различные люди — такие, которым они полагали возможным довериться, в надежде привлечь их на свою сторону и получить от них помощь либо умом, либо силою. Среди этих лиц, привлеченных к совету, был Эдмунд Шей, рыцарь, тогда мэр Лондона, страстно жаждавший дальнейшего возвышения, столь желанного ему в его гордыне; он-то и должен был за такой посул склонить народ к их намерениям. А из духовных лиц они пригласили тех, кто отличался умом, пользовался уважением за свою ученость и не отличался щепетильной совестью. Среди них оказались белый клирик Джон Шей, брат мэра, и монах Пенкер, приор августинского ордена: оба доктора богословия, оба славные проповедники, оба богаче ученостью, чем добродетелью, и богаче славой, чем ученостью. До этого они были в большом почете у народа, но после этого — никогда.
    Первый из них выступил с проповедью во славу протектора еще перед коронацией, второй после коронации, но оба с такою утомительной лестью, что ничьи уши не могли ее выдержать. Пенкер в своей проповеди так надорвал голос, что был вынужден прервать ее на середине и сойти с кафедры. Доктор Шей из-за своей проповеди потерял честь, а вскоре и жизнь, потому что из великого стыда перед людьми он никогда с тех пор не смел выходить из дому. Августинец не навлек на себя такого позора, поэтому его проповедь была для него не столь пагубна. Впрочем, некоторые сомневались, а некоторые утверждали, будто Пенкер не участвовал в этом совете прежде коронации, и только после нее, как водится, пустился в лесть, — тем более что проповедь свою он произнес не сразу, но в следующую после коронации пасху в церкви госпиталя св. Марии. Зато доктор Шей вне всякого сомнения был в этом заговоре с самого начала, поскольку именно ему было поручено первому заговорить о деле во время проповеди в соборе св. Павла, в которой он и должен был силою своего слова склонить народ к замыслу протектора.
    Все старания и усилия были направлены на подыскание какого-либо благовидного предлога, который побудил бы народ низложить принца и признать протектора королем. Ради этого придуманы были разные средства, но самым главным и важным из всех измышлений было утверждение, что либо сам король Эдуард, либо его дети, либо и тот и другие являются незаконнорожденными; а стало быть ни он сам не имел права наследовать корону после герцога Йорка, ни принц после него. Чтобы объявить короля Эдуарда незаконнорожденным, пришлось возвести хулу на родную мать протектора, которая родила их обоих: тут нельзя было поступить иначе, как сделать вид, будто она была прелюбодейкою. Тем не менее он и на это пошел, чтобы достигнуть своей цели, однако пожелал, чтобы об этом было сказано менее определенно и более благожелательно, а именно тонко и обиняком, словно люди не решаются сказать всю правду, чтобы его не обидеть. Зато уж где речь шла о мнимой незаконнорожденности детей короля Эдуарда, там он потребовал разгласить это открыто и раздуть до крайней степени.

    Эдуарду IV подносят книгу. На переднем плане, спиной к зрителю, — Ричард, герцог Глостер
    Эдуарду IV подносят книгу.
    На переднем плане,
    спиной к зрителю, — Ричард,
    герцог Глостер

    Под каким видом и предлогом всё это делалось, нельзя хорошо представить, если не напомнить сперва о некоторых давних обстоятельствах женитьбы короля Эдуарда. После того как король Эдуард IV низложил короля Генриха VI и вступил в мирное правление королевством, он решил жениться, как того требовало благо королевства и его собственное. Он послал послом графа Уорвика вместе с другими дворянами в Испанию, чтобы обсудить и заключить брачный союз между ним и дочерью короля Испании. Здесь граф Уорвик встретил такую благосклонность и доброжелательность к его поручению, что он, как было ему указано, быстро и без всяких трудностей привел дело к наилучшему завершению. Однако случилось, что в то самое время королю пришлось вести разбирательство по петиции от дамы Елизаветы Грей, которая впоследствии стала королевою, а тогда была вдовой из знатного рода, особенно по своей матери, которая до брака с лордом Вудвилем, ее отцом, была герцогинею Бэдфорд. Названная дама Елизавета, находясь на службе у королевы Маргариты, супруги короля Генриха VI, была выдана замуж за некоего Джона Грея, сквайра, которого король Генрих сделал рыцарем на поле битвы с королем Эдуардом при Сент-Олбенсе в прощенный вторник, но который недолго радовался своему рыцарству, так как в этом же бою он был убит. Вскоре после этого, как раз когда граф Уорвик был в посольстве, улаживая вышеупомянутый брак, эта бедная дама обратилась к королю со смиренной просьбою о возвращении ей тех маленьких имений, которые предоставил ей муж во вдовий надел. И когда король увидел ее и услышал ее речь, — а была она красива, миловидна, небольшого роста, хорошего сложения и очень умна, — он не только пожалел ее, но и воспылал к ней любовью. И потом, отозвав ее незаметно в сторону, он заговорил с ней откровеннее: но она, быстро поняв его вожделение, ответила целомудренным отказом. Однако сделала она это так умно, так изящно и такими искусными словами, что скорее разожгла, чем угасила его желание. И наконец после многих встреч, долгих домогательств и многих обещаний, уверившись, что страсть короля к ней достаточно разгорелась, она отважилась уже смелее сказать ему, что думала, так как видно было, что сердце его привязано к ней достаточно прочно и от лишнего слова уже не охладеет. Тут она и заявила ему прямо, что хоть она слишком скромна, чтобы стать его женой, однако всё же слишком хороша, чтобы стать его любовницей. Король, очень удивленный ее твердостью, как человек, который не привык к таким решительным отказам, проникся таким почтеньем к ее воздержанию и целомудрию, что стал ценить ее добродетель выше всех владений и богатств. И тогда-то, побуждаемый страстью, он передумал и решил как можно скорее жениться на ней.
    Приняв такое решение и дважды ее в этом заверив, он спросил совета и у друзей, однако в такой форме, что они легко поняли, насколько бесполезно ему возражать. Тем не менее герцогиня Йорк, его мать, была этим так огорчена, что отговаривала его, сколько могла, утверждая, что жениться на иноземной принцессе для него и достойней, и безопасней, и выгодней, так как подобное родство очень укрепит его положение и даст хорошую возможность к расширению владений. Да и нельзя поступать иначе, потому что граф Уорвик уже далеко и вряд ли он будет доволен, если вся его поездка окажется не нужна, а его договоры осмеяны. Еще она говорила, что недостойно правителя жениться на собственной подданной, если нет на то важных причин — ни земельных владений, ни иных благ, которые могли бы из этого проистечь. Это всё равно как если бы богатый человек женился на служанке только из-за похотливой и пошлой к ней привязанности: можно радоваться об удаче служанки, но не о рассудке хозяина. «Да и то, — говорила она, — в таком браке больше чести, чем в этом, потому что никакого купца с его служанкой не разделяет столько, сколько короля и эту вдову. И хотя она ни в чем не заслуживает упрека, однако (говорила королева) нет в ней и ничего столь блестящего, чтобы этого нельзя было найти во многих других невестах, которые более отвечали бы Вашему сану и к тому же были бы девицами. Ведь одно вдовство Елизаветы Грей, хотя бы она во всем другом и была бы достойна Вас, должно бы уже удерживать Вас от брака с нею, — ибо это недостойно, это весьма позорно, это крайне унизительно для священного величества государева сана, который так же близок к духовному по чистоте, как и по величию; и не должно пятнать его двоебрачием при первом же вступлении в брак».
    Король, когда мать закончила свою речь, дал ей ответ полусерьезный и полушутливый, хорошо понимая, что он ей уже не подвластен. И хотя он был бы рад, если бы она с ним согласилась, однако окончательное решение он оставил за собой, независимо от ее согласия или несогласия. Но чтобы как-то удовлетворить ее, он сказал, что брак есть дело духовное и совершаться должен из почтения к Божьей воле всегда, когда по милости господней людей соединяет взаимная любовь, как здесь, а не мирская выгода; впрочем, и по мирским выгодам этот брак представляется небесполезным. Ибо, думается ему, что любовь своего собственного народа ему нужнее, чем любого другого народа на земле; а народ, наверное, выкажет ему гораздо больше сердечной приязни за то, что он не погнушался жениться на женщине из собственной земли. И даже если внешний союз окажется ему так нужен, как она думает, то он лучше найдет средство заключить его через какого-нибудь родственника и этим удовольствовать всех, нежели самому жениться на той, кого он никогда не сможет счастливо любить, чтобы ради надежды на расширение владений не потерять отрадный плод тех, которые он уже имеет, — ибо если человек женится против желания, то мало ему радости от всего остального. «Я не сомневаюсь, — сказал он ей, — что и вправду, как Вы говорите, можно найти и других, ничуть не хуже ее. Что ж, я не осуждаю, пусть, кому они нравятся, те и женятся на них; точно так же, я думаю, и меня не осудят, что я женюсь на той, которая мне нравится. И кузен мой Уорвик, я уверен, достаточно меня любит, чтобы не сердиться на ту, кого я люблю, и достаточно разумен, чтобы понимать, что при выборе жены я скорее поверю своим глазам, чем чужим: я ведь не подопечный, которому назначает жену опекун! Право, я не хотел бы быть королем, если б это меня лишало свободы выбора при вступлении в брак. Что же касается надежды приумножить наследные владения с помощью заморского родства, то, право же, от этого нередко бывает больше хлопот, чем выгод. Титул наш и так дает нам права на столь многое, что нужна вся жизнь, чтобы их упрочить и поддержать. А коли она — вдова и имеет детей, то, клянусь Богородицей, я хоть и холост, но тоже имею детей, так что каждый из нас может быть уверен, что бесплодны мы не останемся. Поэтому, государыня, я умоляю Вас не гневаться: Бог свидетель, что жена моя принесет Вам такого юного принца, которым Вы будете довольны. А что касается двоебрачия, то пусть меня этим попрекает епископ, коли я соберусь в духовное звание: насколько я понимаю, это запрещено священникам, но я никогда не слышал, чтобы это было запрещено и королям». Герцогиню такие слова ничуть не успокоили; и видя, что король в решении тверд и ей его не удержать, она до того дошла в своей ненависти к этому браку, что почла своим долгом перед Господом разрушить этот союз, чтобы лучше уж король женился на некоей даме Елизавете Люси, которая незадолго перед тем от него забеременела. Поэтому мать короля выступила открыто против его брака, словно для облегчения своей совести заявив, что король обязан верностью даме Елизавете и что он — ее муж перед Богом. И эти слова оказались делу такой помехою, что ни епископы не решались, ни король не хотел приступать к торжеству бракосочетания прежде, чем обвинение это не было бы отвергнуто, а истина точно и открыто не удостоверена. Поэтому пришлось послать за дамой Елизаветой Люси. И хотя королевская мать и многие другие побуждали ее добрыми обещаниями утверждать, что она была обесчещена королем, однако, присягнув торжественно говорить лишь истину, она заявила, что они никогда не были связаны обещаниями, хотя, конечно, сказала она, его милость говорил ей такие любовные слова, что она и вправду надеялась, что король женится на ней, и если бы не эти любезные слова, она никогда не позволила бы ему столь любезно оставить ее беременной. После такого торжественного показания стало ясно, что препятствий больше нет; и поэтому король с великим торжеством и пышностью вступил в брак с дамой Елизаветой Грей и венчал ее королевской короною. И хоть она была женой его врага и не раз молилась всем сердцем за его гибель, но Бог был к ней милостивей и подарил ей его тело, а не кости.
    Но когда об этом браке узнал граф Уорвик, он сильно обиделся, что его посольство оказалось выставлено на смех, и поэтому, вернувшись, он от великой злобы и досады собрал большую силу против короля и столь стремительно напал на него, что тот не мог сопротивляться и должен был покинуть королевство и бежать в Голландию за помощью. Там он пробыл два года, оставив свою молодую жену в Вестминстере, в убежище, где у нее и родился тот принц Эдуард, о котором была речь. А между тем граф Уорвик освободил из заключения и вновь возвел на трон короля Генриха VI, который прежде был низложен Эдуардом, к чему тогда немало усилий приложил и сам граф Уорвик. Был он человек умный, воин доблестный, а имения, родство и народная любовь давали ему такую мощь, что он венчал королей и свергал королей по своему усмотрению и легко мог бы сам достигнуть власти, если бы не считал, что почетней делать королей, чем быть королем. Но ничто не продолжается вечно: в конце концов король Эдуард воротился и в праздник пасхи с намного меньшими силами разбил графа Уорвика на Барнетском поле. Граф Уорвик был убит со многими другими вельможами из его сторонников, а Эдуард вновь так прочно завладел короною, что мирно владел ею вплоть до своего смертного дня; и когда он ее оставил, то потерять ее было бы почти невозможно, когда бы не распри между его истинными друзьями и не предательство его ложных друзей.

    Принцы в Тауэре
    Принцы в Тауэре

    Я столь подробно пересказал эти брачные дела для того, чтобы виднее было, на каком зыбком основании построил протектор свое обвинение, что дети короля Эдуарда — незаконнорожденные. Но хоть такое измышление и было очень пошлым, оно пришлось по душе тем, кому важно было хоть что-то сказать: они были уверены, что никаких более веских доказательств от них не потребуется. Тогда-то, как я начал уже рассказывать, и решено было протектором и его советом, что названный доктор Шей в своей проповеди в соборе св. Павла должен объявить народу, что ни король Эдуард, ни герцог Кларенс не были зачаты в законе и не были истинными детьми герцога Йорка, но герцогиня, их мать, понесла их незаконно в прелюбодеянии от других лиц, а также что подлинною женою короля Эдуарда была дама Елизавета Люси и поэтому сам государь и все его дети от королевы — незаконнорожденные.
    В соответствии с этим замыслом доктор Шей в ближайшее воскресенье выступил с проповедью у креста перед собором см. Павла при многолюдной толпе, всегда стекавшейся на его проповеди, и взял предметом такие слова: «Spuria vitulamina nоn agent radices alias», что значит: «Прелюбодейные поросли не дадут корней в глубину» (Премудрость Соломонова, 4, 3). Для начала он показал великую милость, которую Бог таинственным образом дает и сообщает законному потомству по закону супружества, а далее провозгласил, что в наказание родителям те лишь дети обычно лишены этой милости и в жизни своей злополучны, которые родились во грехе, особенно же при прелюбодеянии. И хотя некоторые из них по мирскому неведению и из-за сокрытия истины от умов наследуют до поры до времени чужие земли, однако Господь всегда печется, чтобы они недолго оставались в их роду: истина выходит на свет, законные наследники восстанавливаются, а прелюбодейная поросль выдергивается, не успев пустить глубоких корней. Для доказательства и подтверждения этой мысли он изложил некоторые примеры из Ветхого завета и другие древние истории, а потом начал распространяться в похвалах покойному Ричарду, герцогу Йорку, называя его отцом лорда-протектора, и сообщил о правах его наследников на корону, которые были определены властью парламента после смерти короля Генриха VI. А единственным истинным его наследником и законнорожденным сыном, заявил он, является только лорд-протектор. Ибо, провозгласил он затем, король Эдуард не был никогда законным образом женат на королеве, а перед Богом оставался мужем дамы Елизаветы Люси, и поэтому его дети — незаконнорожденные. Да и сам король Эдуард, и герцог Кларенс никогда не считались среди тех, кто знал тайны дома, за бесспорных детей благородного герцога, так как лицом они больше напоминали не его, а некоторых других людей, и от душевных его доблестей (добавил он) король Эдуард тоже был далек. Зато лорд-протектор, сказал он, — вот благороднейший правитель, вот образец рыцарских доблестей: как царственным своим поведением, так и чертами лица представляет он подлинный облик благородного герцога, его отца. Это его образ, продолжал проповедник, это свойственное ему выражение лица, истинный отпечаток его черт, несомненное его подобие, воочию зримый облик названного славного герцога. Было условлено, что при этих словах протектор сам должен был явиться средь народа, слушавшего проповедь, чтобы людям показалось, будто эти слова, совпавшие с его появлением, сам Дух Святой вложил в уста проповедника, и чтобы под этим впечатлением народ закричал: «Король Ричард! Король Ричард!» — тогда можно было бы сказать потом, что сам Бог избрал его, явивши чудо. Но замысел не удался — то ли из-за небрежности протектора, то ли из-за непомерного усердия проповедника. Дело в том, что протектор в своем пути нарочно мешкал, чтобы не опередить этих слов, а доктор, опасаясь, что тот прибудет скорее, чем его речь дойдет до нужных слов, чрезмерно с ними поторопился: он подошел к ним, и миновал их, и приступил к другим предметам раньше, чем появился и протектор. И поэтому, завидев его появление, он разом бросил говорить то, о чем говорил, и без всякого перехода, порядка и связи начал вновь повторять слова, что это — «тот самый благороднейший правитель, образец всех рыцарских доблестей, который как царственным своим поведением, так и выражением и чертами лица являет подлинный облик герцога Йорка — его отца: это его образ, свойственное ему выражение лица, истинный отпечаток его черт, несомненное его подобие, воочию зримый облик славного герцога, чья память никогда не умрет, пока жив этот муж». При этих самых словах протектор в сопровождении герцога Бэкингема прошел меж народом к тому месту на верхнем ярусе, где обычно стояли духовные лица. Там он остановился, слушая проповедь. Но люди и не помышляли кричать: «Король Ричард!» — пораженные постыдною проповедью, они стояли, словно превратившись в камни.

    Маргарита Бофорт, мать Генриха VII
    Маргарита Бофорт,
    мать Генриха VII

    После того как эта проповедь окончилась, проповедник укрылся дома и от стыда не смел более оттуда показываться, скрываясь от света, как сова. А когда однажды он спросил у своего старого друга, что о нем говорят в народе (хоть и собственная совесть достаточно подсказывала ему, что ничего хорошего не говорят), а тот ответил ему, что из каждых уст о нем слышен только позор, это так поразило его сердце, что через несколько дней он угас и покинул этот мир.
    Затем, в следующий вторник после этой проповеди, в лондонский Гилдхолл явился герцог Бэкингем с толпою лордов и рыцарей, среди которых не все даже знали, с какой вестью они идут. И здесь, в восточном конце зала, откуда мэр правил суд, окруженные мэром и олдерменами, они собрали перед собою все общины города; именем протектора, под страхом большого наказания, всем было приказано замолчать, и тогда герцог встал (а был он не лишен учености и от природы имел редкостный дар слова) и ясно, громко обратился к народу с такой речью:
    «Друзья! Преданное и сердечное расположение, которое мы испытываем к вам, побудило нас прийти сюда, чтобы сообщить вам о деле большом и важном, и не только важном, но и угодном Богу и выгодном всему королевству, а в особенности выгодном не кому-нибудь другому в королевстве, а вам, гражданам этого благородного города. Так вот, мы пришли сюда, дабы принести вам то, в чем вы заведомо долго нуждались, чего страстно желали, за что готовы были отдать большие деньги, за чем пустились бы в самый дальний путь; мы же это приносим вам без усилий, страданий, затрат, риска и опасности для вас. Что же это такое? Это безопасность вашей жизни, спокойствие ваших жен и дочерей, сохранность вашего имущества: ведь в былые времена вы ни в чем этом не могли быть уверены. Кто из вас мог бы чувствовать себя истинным хозяином своего добра среди стольких силков и ловушек, сколько их было вокруг, среди стольких грабежей и поборов, среди стольких налогов и пошлин, которым никогда не было конца и в которых часто не было нужды? А если и была нужда, то скорее из-за мятежей и неразумных опустошений, чем для какого-нибудь необходимого или достойного расхода. У людей богатых и почтенных, что ни день, отбиралось новое и новое добро, чтобы раздать его расточителям; а когда не хватало “пятнадцатины” и любых иных привычно звучащих налогов, то под удобным именем беневоленции, или доброхотных даяний, сборщики вымогали от каждого столько, сколько ни один человек доброхотно не мог бы им дать. И если этот побор назывался беневоленцией, то это значило, что каждый человек должен платить не столько, сколько он хочет дать, а столько, сколько король хочет взять. Тогда ничто не запрашивалось помалу, но всего требовали сверх меры: штрафы превращались в поборы, поборы в выкупы, малое злоупотребление в преступление, преступление в измену.

    Битва при Тьюксбери. 1371 г.
    Битва при Тьюксбери. 1371 г.

    Я думаю, никто здесь не нуждается в том, чтобы мы приводили поименные примеры. Разве вы забыли Бардета, который за одно необдуманное слово был жестоко обезглавлен, и законы королевства были нарушены в угоду королю? Сколько славы стяжал тогда Маркхем, главный судья, который предпочел оставить свою должность, чем дать согласие на такой приговор, и сколько позора легло на всех, кем из страха или из лести приговор этот был вынесен! А Кук, уважаемый ваш сосед, олдермен и мэр этого благородного города ? Кто из вас столь невежествен, чтобы о нем не знать, или столь забывчив, чтобы о нем не помнить, или столь бессердечен, чтобы не жалеть о потерях этого достойного человека? О потерях? Нет, о совершенном его разорении и о незаслуженной погибели, и всё это лишь оттого, что он любил тех, кого не любил король. Я думаю, что нет надобности перечислять всех остальных по именам: уверен, что многие здесь присутствующие помнят, как они сами или их ближайшие друзья видели немалые опасности и своему добру, и себе самим из-за обвинений или вовсе лживых, или ничтожных, но прикрытых грозными словами!
    Не было такого страшного обвинения, для которого не находилось бы предлога. Ведь король наш, не дождавшись срока своего престолонаследия, добился короны мечом; и поэтому, чтобы обвинить богатого человека в измене, достаточно было его родства, дружбы, близости или простого знакомства с кем-нибудь из врагов короля, а во врагах короля побывало не меньше половины королевства. Таким образом, никогда ваше добро не находилось в безопасности, а самим вам все время грозили обычные превратности войны. Война всегда бывает причиною многих злополучий, но злополучнее всего она тогда, когда народ в раздоре с самим собой; и нигде на свете не была она так пагубна и опустошительна, как у нас; и никогда у нас не была она столь долгой, со столь частыми битвами, такими ожесточенными и смертоносными, как это было в дни покойного государя, да простит ему это Бог. При нем и ради него, когда он добывал венец, удерживал его, терял его и вновь отбивал его, пролилось больше английской крови, чем при двукратном завоевании Франции. Столько древней дворянской крови стоили нам эти междоусобицы, что осталась едва ли половина ее, к большому ущербу этой благородной страны; а что уж говорить обо всех богатых городах, разоренных и разграбленных по пути на битву или с битвы! Но и мир потом был не спокойнее войны: никогда не было такого времени, чтобы человек богатый был спокоен за свои деньги, а человек знатный за свои земли, а кто бы то ни было за собственную безопасность. Воистину, кому король мог доверять, не доверяя родному брату? Кого он мог жалеть, убив родного брата? И кто мог любить его, если не мог родной его брат? Мы пощадим его честь и не станем говорить, каким людям он больше всего благоволил; однако вы все знаете хорошо: чем больше он любил человека, тем меньше тот считался с законом, и много больше подавалось судебных прошений жене Шора, пошлой и презренной развратнице, нежели всем лордам Англии, исключая тех, которые у нее же искали помощи. А ведь эта простая женщина пользовалась и уважением, и доброй славой, пока король в своей распутной похоти и греховной страсти не отнял ее у мужа, честного и состоятельного человека из вашей же среды. По чести сказать, мне об этом очень бы не хотелось говорить, но бесполезно держать в секрете то, о чем знает каждый: алчная похоть короля была ненасытной и несносной для всего королевства, так как не было такой женщины, молодой или старой, богатой или бедной, которая бы ему приметилась и понравилась чем угодно — видом, лицом, речью, поступью или осанкою, — чтобы он, не боясь ни Бога, ни бесчестия, ни мирской молвы, не устремился бы к ней в своем вожделении, не овладел бы ею и не принес бы этим погибели многим добрым женщинам и большого горя их мужьям и другим друзьям — людям честным и так высоко чтущим чистоту дома, целомудрие жен и стыд детей, что им легче было бы всего лишиться, нежели претерпеть такое поношение.
    Не было в королевстве места, не затронутого этими и другими непереносимыми обидами; но более всех страдали вы — граждане этого благородного города, как потому, что у вас больше всего было добра, ради которого вершатся такие несправедливости, так и потому, что вы всегда были у него под рукой, ибо время свое он обычно проводил здесь или поблизости.
    А между тем он имел особую причину именно к вам относиться лучше и любезнее, нежели к любым другим своим подданным, — и не только потому, что этот знатный город, столица государя и славнейший город его государства, умножает честь и славу правителя среди всех других народов, но также и потому, что, несмотря на немалые траты и великие тревоги и опасности, вы всегда во всех войнах были на его стороне из-за душевной вашей преданности дому Йорков. Отплатить вам достойно он не смог; но есть в доме Йорков человек, который с Божьей помощью сумеет это сделать лучше. Объявить вам об этом — вот единственная цель нашего к вам прихода.
    Думается мне, что нет надобности повторять вам то, что вы уже слышали от того, кто мог об этом лучше сказать и кому вы должны были больше поверить. У меня есть основания так полагать: ведь я не настолько горд, чтобы надеяться весом моих слов сравняться с проповедником слова Божьего, человеком настолько ученым и мудрым, что никто лучше его не умеет говорить, и человеком настолько честным и добродетельным, что он не скажет чего не надобно, да еще с той кафедры, откуда ни один честный человек не осмелится солгать.
    Так вот, все вы помните, как этот почтенный проповедник в минувшее воскресенье у Павлова креста убедительно возвестил вам, какие права и притязания на корону и королевство имеет превосходнейший принц Ричард Глостер, ныне протектор нашего государства. Достойнейший этот проповедник обоснованно показал вам, что дети Эдуарда IV никогда и не были законными, поскольку при жизни дамы Елизаветы Люси, истинной супруги короля, никогда он не был по закону женат на королеве, их матери: и не поставь король свое сладострастие превыше чести, никогда бы ее кровь не была достойна сочетаться с королевской; а смешавшись с ней, она лишила королевство немалой доли знатнейшей его крови. Из этого ясно, что не хорош был брак, от которого взошло столько бед. И вот из-за незаконности этого брака, а также по другим причинам, о которых названный почтенный доктор сказал лишь намеком без подробностей и о которых я тоже не буду говорить и никто не посмеет сказать, что мог бы, дабы не навлечь неудовольствия моего благородного лорда-протектора, от природы питающего сыновнее уважение к герцогине, своей матери, — по этим-то упомянутым мною причинам, т.е. из-за отсутствия другого потомства, законно происходящего от покойного благородного принца Ричарда, герцога Йорка, чьей королевской крови корона Англии и Франции была вверена высокою властью парламента, ныне все его права и звания по законному порядку наследования, принятому в общем праве этой страны, передаются и переходят к превосходнейшему принцу лорду-протектору как единственному законнорожденному сыну упомянутого благородного герцога Йорка.
    Старательно это рассмотрев и обдумав те рыцарские доблести и многообразные добродетели, которых так много в его благородной особе, дворяне и общины этого королевства, особенно же северных его областей, не желая, чтобы власть над страной принадлежала нечистой крови и чтобы злоупотребления прежних лет продолжались далее, согласились и единодушно решили обратиться со смиренным прошением к могущественнейшему принцу, лорду-протектору: пусть его милость соизволит в ответ на нашу смиренную просьбу принять на себя власть и блюстительство над этим королевством ради процветания его и расширения согласно истинному своему праву и законному титулу.
    Однако же я знаю, что принять этот сан ему не по сердцу, ибо в мудрости своей он ясно предвидит все тяготы и заботы как умственные, так и телесные, которые выпадают на долю того, кто трудится на этом месте так, как будет трудиться он, если пожелает занять его. Говорю об этом смело, ибо королевское место, — я предостерегаю вас! — это не детская должность. И это понимал премудрый, когда он сказал: “Veh regno cujus rex puer est” — “Горе тебе, земля, когда царь твой отрок” (Экклес., 10, 16). Поэтому тем более должны мы благодарить Бога за то, что столь благородный муж, столь законно носящий свое звание, находится в столь зрелом возрасте и сочетает великую мудрость с великим опытом. И однако при всем этом, повторяю вам, он вовсе не хочет принять этот сан, и к прошению нашему он милостиво склонится лишь тогда, когда вы, почтеннейшие граждане столичного города в королевстве, соединитесь с нами, дворянами, в указанной нашей просьбе. Мы не сомневаемся, что ради вашего собственного блага вы так и сделаете; и всё же я и со своей стороны от души вас об этом прошу. Этим вы и всему королевству сделаете большое благо, избрав столь хорошего короля, и себе получите особенную выгоду: к вам его высочество будет всегда тем благосклоннее, чем он больше увидит в вас готовности и благожелательности при его избрании. Поэтому, дорогие друзья, мы и просим вас открыто нам сказать, что вы об этом думаете».

    Генрих VII Тюдор
    Генрих VII Тюдор

    Когда герцог окончил речь, он взглянул на народ, ожидая, что на такое предложение все закричат: «Король Ричард! Король Ричард!», как обещал это мэр; но все были безмолвны, как немые, и не отвечали ни единым словом. Это герцога до крайности смутило; и он, подозвав к себе мэра и остальных, кто был в сговоре, тихо спросил их, что означает подобное молчание?
    «Сэр, — ответил мэр, — быть может, они нехорошо вас поняли?
    Если нужно, мы постараемся это исправить!» И тут же он повторил всю эту речь чуть погромче, в другом порядке и другими словами; сделал он это так хорошо и красиво и притом так ясно и просто, таким выразительным голосом, с такими лицом и жестами, что каждый, кто его слышал, дивился и думал, что никогда еще в своей жизни не слыхивал он столь дурных речей в столь хороших словах. Но от удивления, от страха или от того, что каждый ждал, пока другой начнет, только никто во всей толпе не сказал ни слова: все стояли не шевелясь, было тихо, как в полночь, и совсем не слышно было того ропота, когда люди сговариваются, что им лучше делать.
    Увидавши это, мэр вместе с другими участниками сговора подошел к герцогу и сказал, что люди здесь не привыкли, чтобы с ними говорил кто-то, кроме рекордера, ибо рекордер — это уста города; может быть, рекордеру они дадут ответ. В ответ на это выступил рекордер по имени Фитцуильям, почтенный человек и честный, который так недавно занял эту должность, что ни разу еще не выступал перед народом прежде и не желал бы начинать с такого опасного дела; тем не менее, подчиняясь приказу мэра, он еще раз изложил общинам то, что герцог дважды повторил им сам. А речь свою он так построил, что обо всем сказал словами герцога, от себя не прибавив ничего. Но и от этого ничто не изменилось: люди стояли все как один, будто пораженные громом.
    Видя это, герцог наклонился к мэру и сказал: «Это упорное молчание удивительно!» А затем он опять повернулся к народу с такими словами:
    «Дорогие друзья! Мы пришли просить вас о помощи, в которой, пожалуй, не столь уж и нуждаемся, здесь довольно было бы и решения лордов королевства с общинами его областей. Однако мы питаем к вам такую любовь и так вас ценим, что нам не хотелось бы делать без вас такое дело, участие в котором принесет вам благо и честь, чего, кажется, вы либо недооценили, либо не поняли. Поэтому мы просим вас ответить нам, да или нет? Хотите ли вы заодно со всеми лордами королевства, чтобы этот благородный принц, ныне протектор, был вашим королем или нет?»
    При этих словах народ начал потихоньку шептаться, так что шум голосов был ни громким, ни внятным, а похож на гудение пчел.
    Вот тогда-то в нижнем конце зала явились из засады слуги герцога, слуги Нешфилда и другие люди протектора вместе с подмастерьями и молодыми людьми, которые набились в зал, привлеченные деньгами, и вдруг начали из-за спины у всех кричать во всю глотку: «Король Ричард! Король Ричард!» — и бросать вверх шапки в знак ликования. А те люди, что стояли впереди, опустили в недоумении головы, но сказать ничего не решились.
    Когда герцог и мэр увидели происходящее, они умело этим воспользовались. Они воскликнули, что такой добрый крик приятно и слышать, когда все единогласны и никто не говорит поперек. «Поэтому, милые друзья, — произнес герцог, — нам понятно ваше единодушное желание иметь этого благородного мужа вашим королем, и мы сделаем об этом его милости самый убедительный доклад, который, несомненно, послужит общему вашему благу и прибыли. Мы просим вас завтра поутру явиться нам, и мы вместе пойдем к его благородной милости, чтобы сказанным образом изложить ему нашу смиренную просьбу».
    Затем лорды удалились, собрание было распущено, и люди разошлись — большинство их было мрачно, иные невесело притворялись довольными, а некоторые из тех, кто пришел туда с герцогом, не в силах были скрыть досаду и шли домой, отвернув лицо в сторону и в слезах изливая душевную скорбь.
    На следующее утро мэр со всеми олдерменами и старшими членами городской общины, одетые в лучшие одежды, собрались вместе и явились в Бэйнард Касл, где жил протектор. Туда же по уговору прибыл герцог Бэкингем и с ним другие бароны, много рыцарей и прочих дворян, тогда герцог послал к лорду-протектору сказать, что большая и почтенная делегация ждет его с важным делом к его милости. Когда же протектор ответил, что он не решается к ним выйти, пока не узнает, чего хочет посольство, ибо он смущен и немного встревожен внезапным появлением стольких людей к нему без всякого уведомления или предупреждения, с добром или бедой они пришли, — тогда герцог указал мэру и остальным, что они сами могут видеть, как мало протектор думает об их помысле; и затем к протектору вновь был послан вестник с заверениями любви и с нижайшей просьбою удостоить их приема, чтобы они могли изложить ему свое дело, которое они даже намеком не могут раскрыть никому другому. Наконец герцог вышел из покоев, но не к ним, а стоял над ними на галерее, где они могли только видеть его и говорить издали, словно он не решался подойти поближе, пока он не узнает, что они задумали.
    Тут герцог Бэкингем прежде всего от имени всех смиреннейше попросил, чтобы его милость простила их и без гнева дозволила изложить, зачем они пришли; а без такого прощения они не осмелятся беспокоить его своим делом. Хоть они и полагают, что дело это сулит многую честь его милости и многое благо всему королевству, однако они не уверены, как отнесется к этому его милость, и очень не хотели бы его обидеть.
    Тогда протектор, по природной своей кротости и по великому желанию узнать, что они замыслили, дал герцогу позволение изложить, что он хочет, не без основания надеясь, что за все то доброе расположение, которое он питает к ним ко всем, вряд ли кто из них мог замыслить против него что-нибудь огорчительное.
    Когда герцог получил такое разрешение и поощрение говорить, тогда он отважно раскрыл перед ним их намерение и замысел со всеми его побудительными причинами, о которых вы уже слышали; и в заключение обратился к его милости с мольбою — не оставить своего обычного рвения к благу королевства, воззреть сострадательным оком на давние его бедствия и упадок и приложить свои милостивые руки к его поправлению и возрождению, приняв на себя венец и власть над королевством, по праву его и званию законно принадлежащим ему, — к вящей славе Господа, к вящему благу всей земли, а себе самому — к наивысшему почету и наименьшим тяготам, ибо нигде никогда ни один государь не царствовал над народом, столь радостно ему покорным, как покорен ему этот народ.
    Услыхав такое предложение, протектор взглянул отчужденным взглядом и ответил так. Да, ему небезызвестно, что говорят они правду; однако он так неподдельно любит короля Эдуарда и его детей, что ему гораздо дороже добрая слава в окрестных государствах, чем корона этого государства, о которой он никогда и не мечтал; и поэтому он не видит в своем сердце ничего, что склонило бы его к их просьбе. Ведь в чужих народах, где не так хорошо известна истина, будут, наверное, думать, что это он сам своим честолюбием и коварством низложил принца и присвоил себе корону; а таким позором он бы не хотел запятнать свою честь ни за какой венец. С ним он приобретет много больше трудов и печалей, чем отрад, — а кто ждет от короны иного, тот к вовсе недостоин ее носить. Тем не менее он не только прощает их просьбу, но даже благодарит их за любовь и сердечное расположение; однако он умоляет их теперь ради него пойти и высказать эти чувства принцу. А с него довольно жить под властью принца, служа ему трудами и советами, пока тому угодно их принимать; и он сделает всё, что может, чтобы привести королевство в добрый порядок. Благодарение Богу, хорошее начало этому уже положено, хоть протектором он стал совсем недавно; по крайней мере, злоба тех, кто прежде пытался и впредь намеревался ему противодействовать, теперь уже укрощена, частично разумными его мерами, а частично, пожалуй, скорее уж особой Божьей милостью, чем человеческими заботами. Получив такой ответ, герцог по разрешению протектора переговорил мэром, рекордером и с дворянами, что были при нем, а затем, заранее просив и получив прощение, он громко возвестил протектору, что окончательное решение, твердо принятое всем королевством, состоит в том, что потомство короля Эдуарда не должно более властвовать над ним, так как зашли они уже слишком далеко, чтобы безопасно отступать, и так как избранный ими путь они всё равно считали бы самым благодетельным для всех, даже не вступив на него, то, если его милости угодно принять корону, они будут смиренно умолять его об этом, если же он даст решительный отказ (который им бы очень не хотелось услышать), тогда они поневоле должны искать и сумеют найти какого-нибудь другого вельможу, который им не откажет.
    Эти слова сильно взволновали протектора, хотя только что всякий мог видеть, что от него никак нельзя было ожидать согласия. Но так как понял, что иного способа нет — либо он примет корону, либо и он, и его племянник ее потеряют, — то он обратил к лордам и общинам вот какие слова:
    «Поскольку мы поняли, к великому нашему огорчению, что всё наше королевство так решило, что оно никоим образом не потерпит над собою короля из потомства Эдуарда, а над нашими людьми никто на свете не сможет управлять против их воли; и поскольку мы также поняли, что нет ни одного человека, к кому корона могла бы перейти законнее, чем к нам, истинному наследнику, законнорожденному от нашего дражайшего отцa Ричарда, покойного герцога Йорка; и поскольку к этому праву сейчас присоединился и ваш выбор, лорды и общины королевства, который мы считаем самым важным из всех на свете прав, поэтому мы милостиво склоняемся на вашу просьбу и убеждение и в соответствии с этим принимаем ныне на себя королевский сан, власть и управление над двумя славными королевствами, Англией и Францией, для того чтобы одним отныне и впредь наследно править, властвовать и защищать, другое же Божьей милостью и с вашей доброй помощью завоевать и подчинить вновь, чтобы оно обреталось всегда в должной покорности нашей английской короне, — и ради этого никогда мы не попросим у Господа продлить нашу жизнь дольше, чем надобно, чтобы этого достичь».
    При этих словах поднялся большой шум и раздались крики: «Король Ричард! Король Ричард!» И тогда лорды поднялись наверх к королю (ибо так его стали называть с этого времени), а народ разошелся, толкуя о случившемся по-разному, как кому подсказывало воображение.
    Больше всего было толков и недоумений о том, как это дело было сделано: обе стороны вели себя так странно, словно об этом между ними не было прежде никаких переговоров, хотя очевидно было, что никто из слушателей не мог быть так глуп, чтобы не понять, что всё дело сговорено между ними заранее. Впрочем, некоторые и это извиняли, утверждая, что всё должно делаться по порядку и людям надлежит из приличия некоторое время притворяться, будто они не знают того, что знают. Так, при посвящении в сан епископа всякий понимает: если только он уплатил за папские буллы, то он уже решился стать епископом; и тем не менее он дважды должен быть спрошен, желает ли он стать епископом, дважды должен ответить «нет» и лишь на третий раз согласиться, словно по принуждению. Так и в балаганном представлении все отлично знают, что тот, кто играет султана, на самом деле всего лишь сапожник; но если бы кто-нибудь возымел глупость показать не вовремя, что ему это известно, и окликнуть актера в его султанском величии собственным его именем, то как бы не пришлось султанскому палачу хватить его по голове, — и поделом: не порти игру. Вот и эти дела (говорил народ) — не что иное, как королевские игры, только играются они не на подмостках, а по большей части на эшафотах. Простые люди в них лишь зрители; и кто поумней, тот не будет в них вмешиваться. А кто влезает на подмостки и вмешивается в игру, не зная роли, те только портят представление и себе же делают хуже.
    На следующий день протектор с огромной свитой направился в вестминстерский дворец и там явился в Суд королевской скамьи, объявив присутствующим, что ему угодно принять корону именно здесь, где король сидит и служит закону, ибо он полагает, что служить законам — главнейший долг короля. А затем он обратился с речью, заискивая изо всех сил и перед знатью, и перед торговцами, и перед ремесленниками, и перед всяким сбродом, более же всего перед законоведами британского королевства. В заключение же, чтобы никому не внушать страха и ненависти и чтобы снискать расположение коварным своим милосердием, он, описав весь вред раздоров и всю пользу согласия и единства, во всеуслышанье заявил, что отныне он изгнал из памяти всякую прежнюю вражду и при всех прощает все, что было сделано против него. И дабы подтвердить такие слова, он повелел привести к себе некоего Фогга, которого он давно уже смертельно ненавидел; и когда того доставили к нему из церковного убежища (куда он бежал из-за страха перед королем), то он на глазах всего народа подал ему руку. Народу это понравилось и вызвало общую хвалу, но умные люди сочли это пустой потехой. На возвратном же своем пути он не пропускал без доброго слова ни единого встречного: ибо кто знает за собою вину, тот всегда склонен к подобному угодливому заискиванию.
    Когда после этих шутовских выборов он вступил во власть, было 26 июня, а затем 6 июля он был коронован. И это торжество оказалось обеспеченным по большей части теми самыми приготовлениями, которые предназначались для коронования его племянника.
    Так совершилось это страшное преступление. И так как не бывает добра от того, что рождено во зле, то всё время, пока он был королем, убийства и кропопролития не прекращались до тех пор, пока его собственная гибель не положила всему этому предел. Но если кончилось его время самой лучшей и самой справедливой смертью — его собственной, — то началось оно смертью самой горестной и гнусной — я имею в виду прискорбное убийство его невинных племянников, молодого короля и его маленького брата. Смерть и окончательная погибель их, однако, оставались под сомнением так долго, что некоторые до сих пор пребывают в неуверенности, были ли они убиты в те дни или нет. И это не только потому, что Перкин Варбек, пользуясь коварством многих людей и глупостью еще более многих, так долго обманывал мир, и вельможами и простонародьем принимаемый за младшего из этих двух принцев, — это еще и потому, что в те дни все дела делались тайно, одно говорилось, а другое подразумевалось, так что не бывало ничего ясного и открыто доказанного, а вместо этого по привычке к скрытности и тайне люди всегда ко всему относились с внутренним подозрением: так искусные подделки вызывают недоверие к настоящим драгоценностям. Однако по поводу этого мнения и всех доводов в пользу него и против него мы сможем в дальнейшем рассказать подробнее, если нам удастся описать историю благородного покойного государя, славной памяти короля Генриха VII, или, может быть, в сжатом очерке изложить отдельно судьбу названного Перкина. А здесь, по недостатку времени, я опишу лишь ужасный конец этих младенцев, и не по всем тем различным рассказам, которые мне приходилось слышать, а только по такому, который я слышал от таких людей и в таких обстоятельствах, что мне трудно считать его неистинным.

    Елизавета, жена Генриха VII и дочь Эдуарда IV
    Елизавета, жена Генриха VII
    и дочь Эдуарда IV

    Король Ричард после своей коронации, направив свой путь в Глостер, чтобы посетить в своем новом сане город, имя которого было в прежнем его титуле, решил по дороге исполнить свой давний замысел. Так как он понимал, что пока его племянники живы, люди не признают за ним права на королевскую власть, то он надумал без промедления избавиться от принцев, словно убийство родственников могло поправить его положение и превратить его в приемлемого для всех короля. Поэтому он и послал некоего Джона Грина, особо доверенного своего человека, к констеблю Тауэра сэру Роберту Брэкенбери с письменным и устным распоряжением, чтобы этот сэр Роберт так или иначе предал смерти обоих детей. И этот Джон Грин, коленопреклонясь перед образом Богоматери в Тауэре, передал Брэкенбери такое поручение; но тот прямо ему ответил, что скорее сам умрет, чем предаст их смерти. С этим ответом и воротился Джон Грин к королю в Уорвик, когда тот еще находился в дороге.
    Услышав это, король впал в такое раздражение и раздумье, что той же ночью сказал своему доверенному пажу: «Ах, есть ли человек, которому можно довериться? Те, кого я сам возвысил, те, от кого я мог ждать самой преданной службы, даже они оставляют меня и ничего не хотят делать по моему приказу...» — «Сэр, — ответил паж, — здесь в Фольговой палате есть человек, который, я смею надеяться, может угодить вашей милости: трудно найти такое, от чего бы он отказался». Он имел в виду сэра Джемса Тирелла; это был человек выдающийся и по своим природным дарованиям мог бы служить более достойному принцу, если бы умел служить Богу и милостью Божией приобрести столь же много честности и доброй воли, сколько было у него силы и ума. Сердце у него было гордое, и он страстно стремился пробиться наверх, но не мог возвыситься так быстро, как надеялся, ибо ему мешали и препятствовали сэр Ричард Рэтклиф и сэр Уильям Кэтсби, не желавшие ни с кем делить королевскую милость, а тем более с ним, который по гордости своей тоже ни с кем не захотел бы быть равным; а поэтому они тайными средствами держали его в стороне от всех секретных поручений. Всё это паж замечал и знал. Поэтому когда приключился такой случай, по некоторой особой дружбе своей с Тиреллом он решил, что пора выдвинуть его вперед и оказал ему такую услугу, что все его враги, кроме разве самого дьявола, не смогли бы сделать ему хуже.
    После слов пажа Ричард встал (во время беседы он сидел на стульчаке — подходящее место для такого совета!) и вышел в Фольговую палату, где он нашел в постели сэра Джемса и сэра Томаса Тиреллов, схожих лицом и братьев по крови, но очень разных по своему положению. Король сказал им запросто: «Что это вы, господа, так рано в постели?» — и позвал сэра Джемса к себе. Тут он поведал ему тайно о своем преступном намерении, и тому оно показалось ничуть не странным. Убедившись в этом, король поутру послал его к Брэкенбери с письмом, в котором предписывал передать сэру Джемсу на одну ночь все ключи от Тауэра, чтобы он мог здесь исполнить королевскую волю в таком деле, о котором ему дано распоряжение. И когда письмо было вручено и ключи получены, сэр Джемс избрал для убийства наступающую ночь, наметив план и подготовив все средства.
    Принц, едва он узнал, что протектор отказался от протекторского звания и зовет себя королем, тотчас понял из этого, что царствовать ему не придется и что корона останется за дядей. При этой вести он горько загрустил и, вздыхая, сказал: «Увы! если бы мой дядя оставил мне хотя бы жизнь, если уж не королевство!» Тот, кто принес ему эту весть, постарался его утешить добрыми словами и ободрить как можно; однако и принц и его брат тотчас были заперты на замок и все друзья отстранены от них, и только один, по имени Черный Виль, или Уильям Душегуб, остался им прислуживать и следить за их безопасностью. С этого времени принц никогда не завязывал на себе шнуровки, перестал следить за собой и вместе с малым ребенком, своим братом, влачил тревожное и горькое существование в сомнении и скорби, пока предательское убийство не освободило их обоих от страданий.
    Итак, сэр Джемс Тирелл решил умертвить их в постелях. Для исполнения этого он назначил Майлса Фореста, одного из их четырех телохранителей, парня, запятнавшего себя когда-то убийством; к нему он присоединил Джона Дайтона, своего собственного стремянного, головореза огромного роста, широкоплечего и сильного. Все остальные были от принцев отстранены. И вот около полуночи, когда невинные дети спали в постелях, эти Майлс Форест и Джон Дайтон вошли в их спальню, внезапно набросили на них одежду и так закрутили и запутали их, зажав им рты периной и подушками, что в недолгий срок задушили их и прикончили. Дыхание их ослабело, и они отдали Богу свои невинные души на радость небесам, оставив преступникам на ложе свои мертвые тела. И когда злодеи поняли, сначала по предсмертным их судорогам, а потом по долгой недвижимости, что дети уже совершенно мертвы, тогда они положили их мертвые тела на кровать и пригласили сэра Джемса посмотреть на них. Тот, взглянув на них, приказал убийцам похоронить их в земле под лестницей на должной глубине, навалив сверху груду камней. А затем сэр Джемс поскакал со всей поспешностью к королю Ричарду и рассказал ему обо всех обстоятельствах убийства.
    Король за это изъявил ему большую благодарность; некоторые даже говорят, что он тотчас был произведен в рыцари . Но, говорят, он не позволил их зарыть столь подлым образом в углу, заявив, что он желает похоронить их в лучшем месте, ибо всё же они дети короля. Вот какова была благородная душа этого монарха! Поэтому будто бы священнику сэра Роберта Брэкенбери приказано было вырыть тела и тайно похоронить их в таком месте, какое он один бы только знал, чтобы в случае его смерти никогда и никто не сумел бы его открыть . Истинно и хорошо известно, что когда Джемс Тирелл находился в Тауэре по обвинению в измене славнейшему своему государю королю Генриху VII, оба — Дайтон и он — были допрошены и признались на исповеди, что совершили убийство именно таким способом, как нами описано, но куда перенесены были тела, они не могли ничего сказать. Вот каким образом (по свидетельству тех, кто много знал и мало имел причин лгать) двое благородных принцев, эти невинные дети, рожденные от истинно королевской крови, взлелеянные в большом богатстве, предназначенные для долгой жизни, чтобы царствовать и править королевством, были схвачены вероломным тираном, лишены сана, быстро заточены в темницу, тайно замучены и убиты, а тела их были брошены Бог знает куда злобным властолюбием их бессердечного дяди и его безжалостных палачей.
    Если обо всем этом подумать с разных сторон, то, право же, Бог никогда не являл миру более примечательного примера тому, как зыбко мирское наше благо, тому, как надменная дерзость высокомерного сердца порождает преступления, а также тому, как безжалостная злоба приводит человека к худому концу. Начнем со слуг: Майлс Форест сгнил заживо в убежище св. Мартина; Дайтон доселе бредет по жизни, поделом опасаясь, что он будет повешен раньше, чем умрет; а сэр Джемс Тирелл умер на Тауэр-Хилл, обезглавленный за измену. Сам же король Ричард, как вы узнаете далее, погиб на поле брани, израненный и изрубленный руками своих врагов; его мертвое тело было взгромождено на круп лошади, его волосы вырваны, и так его волокли, как дворового пса. Страдания эти он принял меньше, чем через три года после тех страданий, которые он причинил; и все эти три года он прожил с великой тревогой и заботами о себе, с безмерным ужасом, страхом и скорбью в душе. Я слышал правдоподобный рассказ от человека, который пользовался доверием его домашних слуг, о том, что после этого бесчеловечного деяния ум его ни на миг не бывал спокоен и он никогда не чувствовал себя в безопасности. Когда он выходил из дома, его глаза тревожно бегали вокруг, его тело было втайне прикрыто доспехами, рука всегда лежала на рукояти кинжала, выглядел он и держался так, словно всегда готов был нанести удар. По ночам он плохо отдыхал, долго лежал без сна, погруженный в размышления; тяжко утомленный заботами и бессонницей, он скорее дремал, чем спал, и его беспокоили ужасные сны. Иногда он внезапно вскакивал, бросался вон из постели и бегал по комнате, ибо его не знавшее покоя сердце без конца металось и содрогалось от угнетающих впечатлений и грозных воспоминаний о его преступном деянии.
    Не видел он покоя и вокруг себя. Не прошло еще долгого времени, как уже против него возник заговор или, точнее, целый союз между герцогом Бэкингемом и многими дворянами. Отчего у короля и герцога возник раздор, о том различные люди рассказывают по-разному.

    TopList