Как распался СССР

В эти дни широко отмечается десятилетие образования СНГ — дата, которая одновременно является юбилеем распада Советского Союза — нашей общей родины, бывшей то ли «авангардом всех прогрессивных сил человечества», то ли «империей зла».
Последние опросы общественного мнения показывают, что большинство россиян не прочь восстановить СССР, однако напрочь отказываются платить за это чем-то вроде ряда антитеррористических операций на южных рубежах.
Наши читатели могут познакомиться с описанием драматических событий в Беловежской пуще, принадлежащим очевидцу и одному из главных действующих лиц этого переломного эпизода — бывшему государственному секретарю РФ Геннадию Бурбулису.
Вот что рассказал Геннадий Эдуардович корреспонденту немецкой газеты «Die Welt» 3 декабря 2001 г.

Как планировалось совещание в Беловежской пуще?

В повестке дня было два вопроса, один из которых поднимался официально: с ним Ельцин выступал накануне в парламенте Белоруссии. Речь шла о проблемах экономических, хозяйственного плана.

Но самым главным в этой поездке было встретиться с президентом Украины и уточнить, разобраться, что можно предпринимать сообща после референдума на Украине, который прошел 1 декабря. Учитывая, что 91% опрошенных высказался за полную независимость этой республики, можно было считать, что возникала абсолютно новая ситуация. Надо было решать, что можно и нужно делать в условиях, когда Советский Союз уже перестает существовать де-факто.

Референдум на Украине вошел в противоречие с проведенным ранее референдумом в СССР. Вы это учитывали?

Нужно иметь в виду, что в ноябре мы сформировали новое правительство Росси. Это была вынужденная мера, поскольку в экономике наблюдались полный хаос и коллапс. Опустошенные полки магазинов, практически не работающие предприятия, огромный внутренний и внешний долг. Новому правительству России нужно было реагировать на такую сложную ситуацию.

В августе был путч. Он закрыл все перспективы союзному договору под руководством Горбачева. Я в свое время назвал путч «политическим Чернобылем советской коммунистической системы». В сентябре Горбачев и все руководители республик делали заявления союзному съезду о том, что они предлагают заморозить некоторые статьи конституции, о том, что надо отменить многие союзные законы.

Была попытка организовать переходные экономические структуры, в виде республиканских комитетов. Параллельно с этим парламенты республик принимали свои решения о суверенитете и независимости.

Полный экономический развал сопровождался недееспособностью государственной вертикали и, самое главное, неспособностью решить ни одной проблемы, доставшейся нам в наследство. В этой ситуации референдум и выборы президента Украины — и по масштабу, и по последствиям — оказались такими, что требовали оценки. Таков был фон встречи.

Мы ехали на нее с одной мыслью добиться от Кравчука каких-то гарантий, что мы сохраняем Украину для совместного поиска выхода из новой ситуации. Туда же был приглашен и Назарбаев. Очень хорошо знал о встрече и Горбачев. Никакой тайны в этом не было. Половина времени, которое мы проводили в дискуссиях, была посвящена «украинской теме».

Тогда Кравчук внятно и четко объяснил нам, что у него нет никаких полномочий, никаких возможностей обсуждать какие-либо варианты союзного, обновленного и тысячу раз переписанного, договора. Мы же оценили новую серьезную угрозу. Она заключалась в том, что распад страны уже произошел, а события, которые могут последовать, окажутся абсолютно бесконтрольными, нерегулируемыми, неуправляемыми. Была поставлена задача: подумать о каких-то новых юридических вариантах.

Вы не знали заранее, к чему придете в результате встречи?

Специального проекта документа под названием «Проект соглашения Содружества Независимых Государств» у нас не было. Даже само это название было найдено в ходе работы. Все ключевые положения — это коллективное творчество, осуществившееся на месте.

Как Вы могли бы описать атмосферу, царившую на встрече, начавшейся вечером 7 декабря?

Мне трудно это сделать. У меня нет ясного, фактурного воспоминания. Мы встречались в доброжелательной и неофициальной обстановке; вместе с тем существовала рабочая дистанцированность украинской группы. У них была настороженность, которая сохранялась, по крайней мере, до тех пор, пока не было уточнено, что мы начинаем работать над совершенно новым документом, что он никоим образом не ревизует правовые итоги референдума, которыми очень дорожила украинская делегация.

Дальше фактически все ключевые идеи и формулы находились и создавались вместе, так же вместе отрабатывались, шлифовались. Это было и интересно, и тревожно, и волнительно. Вот то, что касается атмосферы.

Кто предложил название этого нового содружества? Есть авторы?

Нет, авторов нет. Недавно участники того совещания собирались у меня: Кравчук, Шушкевич приезжали в Москву, приходил Андрей Козырев. Мы пытались вспомнить какие-то элементы конкретного плана. Хотя разногласий особых нет, не нет и каких-то откровений. Что до названия, то я его еще раньше предлагал Горбачеву, он это помнит.

Отношения между Ельциным и Горбачевым были напряженными. Есть люди, которые говорят, что именно этот конфликт повлиял на окончательное решение совещания, которое означало, конец руководства Горбачева. Это действительно влияло на ход переговоров?

Что касается Ельцина, то на самом деле всё было наоборот. В Беловежской пуще президент России искал самые последние возможности, чтобы сохранить Украину вплоть до создания нового союза республик. Считать, что Ельцин был инициатором окончательного решения, совершенно неправильно.

При этом Горбачев постоянно возникал как личность, как проблема в наших дискуссиях. Кравчук, в частности — спросил, что будет, если он даст свое согласие:

— Мы приедем в Москву. Вы уверены, что Горбачеву можно доверить, что он в очередной раз не заболтает и не обманет? Вы уверены, что с ним можно обсуждать такие основательные решения без риска быть понятым не так, и оформленным не так, и, в конечном счете, не обманутым?

После некоторых раздумий, переживаний, все сказали, что не уверены.

Проблема Горбачева и — в его лице — союзного Центра, пусть и потерявшего какую-либо способность управлять процессом, постоянно существовала. Но считать, что Ельцин решал в тот момент вопросы личного соперничества, я думаю, неправильно. Борис Николаевич был самым осторожным среди нас: он был тем человеком, который до последнего выяснял какие-то ресурсы для сохранения единства.

Я считаю, что формула «Содружества Независимых Государств» оказалась наиболее адекватной фактически существовавшему тогда положению дел. Советского Союза уже не было. Страна рисковала попасть в неуправляемый и опасный для жизни многих людей хаос. Гражданская война, национальные конфликты, просто смута в условиях отсутствия товаров, продуктов и готовности к зиме. Никто не знает, как и где могла случиться беда или трагедия.

Поэтому наше решение было своевременно, мужественно и крайне необходимо. Оно обеспечило политико-юридическое движение вперед.

Я хочу привести печальный и, вместе с тем, забавный эпизод. Поскольку прошло десять лет, сейчас все об этом активно вспоминают, рассказывают.

Один наш бывший соратник — Михаил Полторанин — встречался в передаче «Момент истины» с Андреем Карауловым.

Я видел, как за кадром кто-то спрашивает о Беловежской пуще. И Караулов интересуется:

— А почему Горбачев не арестовал Ельцина, Бурбулиса и всю их команду, когда они вернулись в Москву?

Потрясающий вопрос по остроте и конкретности своего содержания.

Полторанин разводит руками и говорит:

— Я до сих пор не могу понять, почему он их не арестовал. Если бы он их арестовал, по-другому пошла бы история.

Это был прекрасный, правильный вопрос. Ведь если мы сделали что-то такое, что требовало немедленного исправления, и нас для этого нужно было изолировать, предать суду, почему Горбачев этого не сделал? В этом надо разобраться.

Первое. Никто лучше Михаила Сергеевича Горбачева 8 декабря 1991 г. не знал, что на самом деле произошло в стране. Он прекрасно знал, что казна опустошена, золотые запасы ежедневно тают, в экономике никто ничего внятного не может предложить. Административная система лопнула, весь год экономически был потерян. Михаил Сергеевич прекрасно понимал, что у него не осталось к декабрю никаких идейных ресурсов. Был путч, были тяжелые сентябрь и октябрь, остатки государственной машины разваливались. Горбачев знал, что он ничем не управляет и что страны на самом деле уже нет.

Второе. Чисто конкретно: чтобы произвести такой арест, надо было иметь хотя бы взвод вооруженных людей, нужно было иметь место, куда поместить задержанных и их там как-то охранять до суда. У него ничего этого не было. У Горбачева не было взвода вооруженных людей, который бы выполнил такое его приказание. Он уже имел разговор с маршалом Шапошниковым, он уже какие-то робкие попытки в этом направлении мысленно предпринимал, но убедился, что силовая система власти не будет исполнять подобный приказ.

Третье. Мог он выйти к журналистам и сказать:

— Я, Президент Советского Союза, призываю всех людей откликнуться. Кучка политических авантюристов решилась и т.д… Нужно это исправить и их нужно изолировать.

К обществу он мог обратиться? Какую-то искреннюю поддержку мог он получить, чтобы это стало волеизъявлением народных масс?

— Нет!

Более того, поддержка была тогда у Кравчука, у Ельцина и у большинства руководителей республик на местах. Многие уже заразились независимостью, освободительным движением. Каждый вкладывал в эти понятия разные представления, но настроение стало массовым, общим. Ведь Президент России был избран коллективным, открытым народным голосованием; в августе — против путчистов — он имел мощную поддержку в обществе. А в ноябре Ельцин сказал:

— Я начинаю заниматься экономикой, для того чтобы кормить людей, поить людей и улучшать их жизнь, — но не мог этого сделать, потому что на территории России правительство России управляло 7% экономических ресурсов, а 93% принадлежало формально союзному правительству.

Четвертое. Роль международного сообщества. Мог ли Михаил Сергеевич, человек, признанный на Западе, любимец Европы, США, который Берлинскую стену разрушил, обратиться к мировому сообществу?

Просить поддержки, когда внутри страны такой переворот совершают?

— Нет. Не мог, потому что Европу крайне беспокоило, что страна потеряла управляемость: а страна — ядерная, с огромными ресурсами вооружений. Не только ядерных, но и других! И что можно было здесь Горбачеву предложить?

Всё это говорит о том, что государственная машина в декабре 1991 г. уже не существовала. Де-факто государства не было. Мы это зафиксировали де-юре. Имея на то правовые основания, как страны-основатели Советского Союза в декабре 1992 г. В этом было дополнительное преимущество нашего решения.

Но наша заслуга не в том, что мы это подписали. Наша заслуга в том, что мы не уклонились от принятия реальности, которая уже была понятна миллионам людей.

Мы взяли ответственность на себя — в тот момент, когда этого никто не делал.

Учтите: восьмого подписываем мы, десятого — ратифицирует Верховный совет Белоруссии, двенадцатого — России, в течение недели идет общее присоединение к нашему соглашению. Наконец, 21-го декабря в Алма-Ате, к нему официально присоединяется еще восемь государств.

Так мог или не мог Горбачев нас арестовать?

Есть информация, что Ельцин на этот счет сомневался. Говорят, он прямо по телефону спросил Горбачева: «Ты меня не арестуешь?» Был такой диалог по телефону или нет?

Я знаю об этом, так же, как и Вы, из воспоминаний Михаила Сергеевича и его помощников.

Мы тогда работали каждый по своему плану. Говорил ли так Ельцин, или нет, я не знаю. Может быть, в шутку и спрашивал. Может быть, спросил, а может, и не спросил. Я при таком разговоре не присутствовал.

Назарбаев был приглашен, но не приехал. Он предпочел остаться в Москве?

Он колебался. Он обещал нам вылететь, за это время побывал у Горбачева. Как политик определенного склада он до последнего искал и думал, как будет ему правильнее поступить.

Я неоднократно говорил о том, что такой поступок Назарбаева оказался, в конечном счете, во благо процессу.

Почему Назарбаева приглашали? — Начиная с весны 1991 г. мы вели работу относительно четырехстороннего договора — Россия, Украина, Белоруссия и Казахстан. К тому времени между нами уже были двусторонние договоры. И мы докладывали Горбачеву, что это самая благотворная линия построения нового союза. Не Кремль, не партийно-государственный союзный Центр, который оказался одним из виновников распада Союза, а сами республики. Мы работали, готовили договоры. Я курировал эту работу со стороны России, она велась достаточно энергично. Но те, кто был в Белоруссии до Шушкевича, всячески этому сопротивлялись. Это была их грубейшая, недопустимая ошибка. В связи с этим Назарбаев воспринимался как важный фактор еще той, до Беловежской пущи, деятельности. Казахстан — крупная республика, лидер — человек авторитетный.

Но он не приехал, его остановили какие-то колебания, сомнения, какие-то личные трудности. Но уже через день, когда он убедился, что арестовать нас никто не может, когда он убедился, что решение имеет колоссальные положительные перспективы, он присоединился.

Во всех республиках почувствовали, что партии как тоталитарного диктата уже нет, правительства, которое по-старому могло чем-то помочь, — тоже нет. Управления административного в экономике нет. Многие стали эту карту даже разыгрывать, отсылая к Центру претензии по поводу текущего положения дел.

Назарбаев быстренько возглавил объединение всех бывших республик в направлении СНГ, в рамках нашего документа.

Допустим, он бы приехал. Нас бы было уже четверо. Может быть, тогда его последующая роль, роль проводника идей и организатора, она могла быть уже утрачена. Неизвестно, как бы это дальше повернулось…

Он обещал вылететь, но не вылетел. Но при этом 21-го в Алма-Ате принимал всех как равноправных участников.

После создания СНГ возникли определенные проблемы, в том числе и территориальные, например Крым. Возникла проблема в военной области — Черноморский флот. Вы об этом тогда еще не говорили, откладывали дискуссию, или просто не успели?

Мы говорили об этом очень много, но украинская делегация упорствовала, а у нас никаких возможностей отложить эти вопросы не было. Мы предлагали выделить несколько тем, в том числе Черное море и Крым в качестве элемента дополнительного двухстороннего соглашения между Украиной и Россией. Нам это не удалось. Поэтому появилась 5-я статья соглашения, о том, что стороны признают целостность и нерушимость границ, которые на момент подписания существовали. Это тяжелый груз того решения. Никто из нас не испытывает никакого удовлетворения, но это пришлось сделать. В тот момент у нас не было другого выхода.

Прошло десять лет. Как вы сегодня оцениваете СНГ в свете того, что произошло за последнее время? Вы довольны развитием СНГ?

В самом механизме содружества было заложено две исторические функции.

Первая — обеспечить плавный переход в новое качество. Страна разрушилась, и сам распад не должен был превратиться в катастрофу. Вот эту задачу содружество, при всех трудностях, разрешило.

Была вторая — внутренняя — задача. Надо было бережно отнестись к наследству, геополитическому пространству. К интересам народов, населения, семей. И она, в принципе, в пунктах соглашения присутствует. И вопросы гражданства, и вопросы совместного вйдения: от экологии до вооружений, вопросы таможни, единой валюты.

Но эта задача в течение 10 лет не только не была решена, но многие позиции оказались утрачены. Защитившись от гражданской войны, югославского варианта, военного решения конфликтов, мы не защитились от этого естественного увлечения свободой, независимостью. Мы не сумели сберечь тот общий интерес, которые веками накапливался на этой территории, выражался особенностями нашего геополитического сообщества. Очень много, на мой взгляд, было потеряно и в моментах экономических, но надо понимать, что республики находились в разных измерениях. Те возможности первичного демократического рыночного реформирования, которые Россия имела, в большинстве республик и близко не наблюдались. Они унаследовали старую систему административного управления, но получили новые названия.

Роль сдерживания в распаде — выполнена, а роль созидательного локомотива новой интеграции — нет.