Ходынка

Рассказ не до смерти растоптанного

Всё застроенное место гулянья было с версту в прямоугольнике и прилегало широкой своей стороной к самому Петербургскому шоссе, а узкой — к Всехсвятской роще; другая, узкая, сторона его обращена была к Москве и лагерям. Здесь же, вдоль шоссе, между гуляньями и лагерями, стояло множество будок —кучками и в линию: по пяти, десяти и двадцати сразу, а всего штук полтораста. Расположены они здесь были причудливо, — граблями или буквою Т... Длинная сторона этих граблей будок шла от Москвы и упиралась в середину поперечины у шоссе, вдоль которого стояло всего только будок двадцать. Получалось два угла-загона для публики, через которые, где бы она ни стояла, она должна была подходить завтра за подарками...

Район Ходынского поля

Высота будок была аршин четырех до крыши, а форма их пятиугольная. Острыми углами эти пятиуголки были обращены в толпу, готовясь завтра как бы дробить и сверлить ее. Расстояние между сходящимися углами будок снаружи аршин десять, а проход между будками внутри — аршина полтора. Всё это хитрое устройство было похоже на намеренно расставленные воронки, которые должны были завтра процедить сквозь себя полуторамиллионную толпу народа с одной стороны на другую.

Виднелись будки и у Всехсвятской рощи и около Ваганькова кладбища — такого же устройства; говорили, что всего-то их было до тысячи...

Петровский дворец

Чем ближе к вечеру, тем теснее становилось на поле, труднее было проходить. Народу валило со всех сторон видимо-невидимо... Проходя около места гуляний и у главной, самой длинной линии будок с углами, я не раз спотыкался и падал здесь еще засветло. Место было неровное, попадались рытвины и ямы. Совсем у самых будок.

Осмотрев постройки, утомившись от ходьбы и жары, я решил пройти отдохнуть ко Всехсвятской роще, мимо лагерей. Да и многие густою толпою валили туда, в тень.

Близился майский вечер с длинными сумерками и мечтательной истомой. Почти все были с припасами в узелках, из которых то и дело мелькали сургучные головки винной посудины.

И вот опять у самых будок, шагах в тридцати, не далее, мы натыкаемся на глубокий овраг с крутыми обрывистыми краями, местами очень широкий — сажен до сорока. Дно оврага было вдобавок изрыто добытчиками глины и песку, которые оставили тут после себя множество ям, саженей четырех глубины. Дожди и вешние воды соединили эти ямы промоинами, и соседство этого оврага с местами будок и гуляний не было ничем обезврежено.

А обходя этот овраг, ныряя по его извилинам, мы натыкались на искусственные рытвины и ямы выставочной постройки. Потом шли по насыпям разобранной железной дороги, когда-то соединявшей выставку с городом. Долгое время шли мы еще по насыпи оврага глубиною в сажень: то была граница городской земли и Ходынского лагеря. От всех этих ям, канав и оврагов до будок и места гуляний было лишь несколько сотен шагов.

У задней части места гуляний, ближе к Ваганькову кладбищу, виднелись огромные тесовые сараи с бочками пива и меда. Их было десятка два, и каждый длиною аршин по сорок; между ними широкие свободные пролеты-проходы, саженей в двадцать, ничем не огороженные. Сараи эти, огромные и аляповатые, и без всяких украшений, имели грубый вид.

Было много и приезжих из уездов. То и дело подкатывали сюда их шарабаны и тарантасы, битком набитые народом, — и табором располагались здесь же.

Многие расположились и уснуть тут же, в роще, под охраной развесистых сосен. Только одного и можно было опасаться, — чтобы не смяло толпой. И деревья разбивали сплошной поток людской на ручейки и охраняли уставших и спящих... Кой-где занимались костры — для чая — около повозок.

Говорили, что на завтрашние представления привели ученых слонов и привезли птиц; что устраивают бездонные фонтаны пива-вина, завтра они будут беспрестанно бить из земли для угощения всех желающих, только успевай подставлять кружку. Говорили, что пригнали стада лошадей и коров для раздачи выигравшим в лотерею. И много другого говорили кругом... Это будоражило нас и подстегивало идти скорей всё дальше и дальше вперед.

И мы быстро шли. Впереди нас — полное радостных звуков, яркого пляшущего света костров и причудливых, прыгающих теней, дрожало и пело, необъятное, казавшееся впотьмах бескрайним — Ходынское поле...

Поле шумело и волновалось, как море. И мгла ночная придавала ему глубину и безбрежность. И что-то отдаленное, давно забытое людьми чудилось и вставало из глубины прошедшего при взгляде на эту картину: свободное кочевье на неведомой равнине, великий пир мира, единой и родственной человеческой семьи...

Около полуночи я нашел тот же самый большой и весь изрытый овраг, уже сплошь заполненный толпою, кострами и песней; некоторые безмятежно спали там. Но мне удалось еще свободно выбраться вон из него. Я очутился у самых будок и пробрался даже сквозь них на самую площадь гуляний.

Загорожено ничего не было, и никто не охранял эти здания, назначенные для увеселения нас днем. Это внушало нам чувство безответственности, и мы начали сами веселить себя. Нашли открытыми карусели и давай сами вертеть их и кататься. Потом вдруг загудели колокола под умелыми руками, ошеломляя всех неожиданными звуками. Народ валом повалил сюда, чтобы узнать, в чем дело. Оказалось, что несколько смельчаков залезли на колоколенку около театра и давай вызванивать...

Колокольный звон наконец привлек сюда какое-то начальство, и нас всех честью попросили убраться и с колокольни и со всей площадки. Звонарей даже и не пытались искать.

На рассвете наступило жуткое, тягостное затишье. Все примолкли и словно досадовали, что пришли сюда и забыли — зачем. И хотелось и нельзя было спать... Глубоко взбаламученное людское море глухо и порывисто вздрагивало, движение не прекращалось... Края всё росли и ширились, — люди прибывали, и прибывали толчки. Они доходили и до середины, и толпа колыхалась глубоко и мерно.

Так зарождалось в толпе озлобленное настроение каждого в отдельности и всех вообще...

Теснота становилась ужасной под этим спертым колпаком. Словно ища выхода из-под него, люди нетерпеливо волновались, двигались, одолеваемые удушливой испариной... Становилось так тяжко, что смерть казалась близкой и совсем не страшной...

И мне хотелось уйти, и я толкал соседей, а они толкали меня. И все мы были пленниками друг друга... Еще до солнца я пробрался вперед сколько было можно, поближе к будкам, пока терся в плотную, непроницаемую стену из человеческих спин. Это было саженей за двадцать-тридцать до какого-то ряда будок. Становилось все душнее и душнее. Воздух был неподвижен и невыносимо тяжел, полный зловонных испарений...

Всеми начинало овладевать отчаяние — тупое и жестокое. Каждый чувствовал себя в ловушке, из которой не видел выхода.

Было мучительно и нудно это непрерывное движение. Всё время приходилось шевелить ногами, чтобы не быть смятым и сбитым.

В начале суматохи недалеко от меня, у будок, виднелись казаки и солдаты, конные и пешие. Кой-где им еще удавалось проникать в толщу толпы и уносить вон мертвых и задыхающихся. А потом это стало уже невозможным, и толпа просто выдавила солдат вон, по ту сторону будок. Живые выдавливались толпою от себя кверху, а мертвые — вниз.

И люди ходили по людям, смешивали их с землей, до неузнаваемости уродовали сапогами их лица... И я ходил по упавшим, добивая их вместе со всеми невольно. Вот чувствуешь, что под тобой человек, что ты стоишь на его ноге, на груди, весь дрожишь на месте, а податься некуда. Сами собой поджимаются ноги... Но плечи и грудь твоя крепко зажаты соседями, — хочешь, не хочешь — шевели ногами, поспевай и ходи в этом дьявольском хороводе со всеми

Перед самой развязкой толпа как бы чутьем разделилась на две неравные по силе стороны. Одна — меньшая, осененная уже безумием своей гибели, отчаянно рвалась кверху и назад и долго боролась с изумительной стойкостью и силой. Она стояла впереди широким фронтом вдоль ряда будок и, прижатая к этим будкам, видела свою неминучую гибель; видела, что своими телами должна будет стереть и снести их с своего пути — или же будет истерта в порошок другой толпой, несметной, ничего не видевшей и ломившейся издали со страшною силою...

Меньшая, близкая к гибели часть толпы вопила смертельно и молила бульшую «не напирать»... А та всё лезла и лезла и сжимала ее в смертельной тесноте.

И смерть и ад со всех сторон!

Ни понять, ни разобрать ничего нельзя было... Кричали, дрались, ругались, дико визжали и, кажется, грызлись между собою все. Матери молились, причитали и плакали о детях, пущенных кверху по головам, обнимались в клубок с мужьями и братьями.

Помню, я упирался глазами то в будки, то в промежутки между ними и видел поле гулянья, сараи с бочками, карусели, столбы с призами вверху. Там ждали нас коварные самовары да гармоники, шелковые рубахи и плисовые шаровары — они колыхались на недоступной высоте.

На будках уже не было испуганных и смятых детей, а были любопытные. И прибавлялись любопытные по ту сторону будок. В будках стояли артельщики, назначенные раздавать гостинцы. И они, верно, сидели тут также с ночи и сторожили свое недоброе добро.

Мне показалось, что с той стороны кое-кто из чистой публики — вероятно, за плату — стали разбирать кружки. Вверху мелькнул узелок — быть может для того, чтобы задобрить стоявших у будок по эту сторону. Это были искры, брошенные в кучи пороха, вызов смерти! Страшный взрыв вот-вот громыхнет...

С чего началось? Вдруг словно молния возбуждения прошла по толпе, она неистово зашевелилась, склеилась в одном порыве, загалдела.

Мелькнуло несколько узелков и пронеслось роковое слово: «Дают!..» Его подхватили и стоявшие возле меня. Сзади, из глубины, бешено полезли вперед. Заорали с остервенением:

— Дают! дают! не зевай, наши!

— Ур-рр-а-а!!! Дают! Дают!

— А-а-а... О-о-о... — Дикий сплошной крик и гул.

Видимо, из чувства самозащиты артельщики сами начали раздачу кружек и узелков на обе стороны сразу. Предоставленные самим себе, забытые теми, кто их посадил сюда, плененные толпою с обеих сторон, они, опасаясь за свою участь, стали кидать кружки во все стороны. Что тут творилось — и рассказать невозможно...

Когда артельщики начали раздачу и пронеслось над толпою «ура», — многотысячная толпа, спокойно гулявшая на застроенном поле гулянья, так же стремительно бросилась к будкам с той стороны за узелками. И по ту сторону будок началось то же самое, что несколько часов уже происходило у нас... Только в меньшем размере и на ровном месте.

Для нас же рвущиеся за узелками с той стороны являлись новым препятствием, — пробкой, закупоривающей выход. Не будь этого встречного напора с той стороны, груды мертвых тел на нашей стороне не были бы так высоки... У проходов будок боролись два течения, две толпы. Каждая устилала свой путь наступления трупами. Повторилось и то, что было еще до раздачи по одну сторону только до солнца, когда из глубины толпа напирала к будкам, не видя и не зная, что там делалось. И чистая, покойно гулявшая публика устремилась к проходам, напирала, загораживая нам выход, не видя, из какого ада мы лезли вон, устраивала отпор нашему напору.

Я был совсем уже около будок, по-прежнему зажатый, как в тисках, плечами соседей. В ушах стоял звон от неистового, оглушающего гама. Мною овладело какое-то предсмертное равнодушие ко всему окружающему: даже мысленно было лень перекреститься за себя, помянуть в молитве мать — в последний раз. Всё равно, что будет, только бы скорее кончалось...

Как ни страшен был напор, не скоро еще внесло им меня в воронку между будками, а всё относило несколько влево. Только приглядишься к «своей будке», ан — смотришь — опять несет к другой, рядом. Стоял такой ужасный крик высокими нотами ненависти, отчаяния и плача, что в ушах он отдавался бесконечным пронзительным свистом, от которого ползали мурашки по спине и темнело в глазах...

Словно стоишь у раскрытого зева вулкана или над адом и слышишь в отдушину адские звуки.

Но вот и я у входа в воронку. Кажется, уж близка и смерть. Прижатые к стенкам люди валились скошенным сеном. Вот они упираются сперва обеими руками в стену будки, неловко раскорячившись. Уже лежали мертвые и торчали руками кверху опрокинутые у самой стенки, — первые стукнувшиеся об нее. За ними, упираясь в стенку руками, стояли и ждали своей участи следующие жертвы. Слышно было, как хрустят кости и ломаются руки, хлюпают внутренности и кровь. А у стенки поворачиваются напором с боку на бок люди, хрустят или отрываются одна за другой руки, судорожно уцепившиеся за стенку, и кувыркаются вверх ногами живые еще, и трутся, и колотятся об стенку мертвые, припертые напором в узилище, стоймя к ней... Воронка, как пасть, давилась жертвами и медленно их пережевывала. Движение замедлялось, и из треугольника не выходили, а кувырком вылетали, как пыжи из дула... Толпа на миг замирала над поверженными на землю. Она то и дело вздувалась небольшими бугорками, пока вмятые не подминались вплотную к земле. А потом эти бугорки опять всасывались в себя толпою, оседали здесь, чтобы вздуться тяжко осесть там и сям рядом... Трещали кости, скрипели зубы в предсмертном содрогании тел; ломались бараки; окровавленными руками отдирались доски людьми, стоявшими на плечах других, и люди ныряли в бараки, словно в купальне — в воду.

Опомнился я весь в крови, по ту сторону, невдалеке от будок, на лужайке. Донесенный на плечах до самого горлышка воронки-барьера, я, вероятно, упал под ноги по ту сторону, как только разошлись люди, державшие меня между плеч, и меня оттащили дальше. Но по мне успели пройтись каблуками, и на левой скуле отпечатались два каблука с гвоздями, в виде упавшей горизонтально цифры 3.

Я оглянулся назад, к будкам. Всё пространство от меня до будок было усеяно павшими, мертвыми или не очнувшимися от обморока. Некоторые лежали, вытянувшись, как покойники дома — на своих столах, под образами. И были, по-видимому, мертвы. У многих из них лежали под головами только что добытые узелки с гостинцами. Другие держали их на груди в скрещенных руках... Среди общей сумятицы невольно останавливали всех и настраивали по-своему эти чинные и строгие покойники.

Вдали у бочек с пивом и медом копошилось много народу. Бочки трещали и разламывались, бочки скидывались, огромные пирамиды их распадались. Тут же на лугу разбивали им дно, чтобы черпать и пить скорее кружкой. Бочки подвозились на платформах, по рельсовой ветке, прямо на гулянье. Пили картузами.

А перед сараями стояли узенькие корытца, над ними трубочки с кранами, через которые должно было чинно наливаться из бочек пиво и мед и церемонно выпиваться из кружек. Кажется, всё было заботливо предусмотрено, — а всё пошло и здесь по-другому, как и у будок. Ломали перила у сараев, чтобы было чем разбить дно бочек.

Я чувствовал ужасную слабость и тяжесть и не решался дойти до сараев. Близко около меня, рядом, сидел на лужайке грузный татарин. Из-под его тюбетейки на лоб струились ручейки пота, и весь он был — как из бани — красный и мокрый... У его ног лежал узелок с гостинцами, и он ел пряник и пирожок, кусая их по очереди, запивая из кружки медом...

Я попросил его дать мне попить, он подал меду из своей кружки. У него уцелела даже цепочка часов. Спрашиваю, сколько времени.

— Двенадцать часов.

На мои жалобы, что вот, мол, меня смяли, а я ничего не получил, татарин пошел и вскоре принес мне узелок гостинцев и кружку из будки.