© Данная статья была опубликована в № 09/2001 журнала "История" издательского дома "Первое сентября". Все права принадлежат автору и издателю и охраняются.
  •  Главная страница "Первого сентября"
  •  Главная страница журнала "История"
  •  Сайт "Я иду на урок истории"
  •  Содержание № 09/2001
    • Дни скорб

    публикации

    Николай ВРАНГЕЛЬ

    Дни скорби

    Военный дневник

    Публикация Аркадия Мурашева.
    Текст дневников Н.Н.Врангеля воспроизводится с незначительными сокращениями.
    При этом сохраняются некоторые особенности орфографии и пунктуации автора дневников.
    Опущены комментарии публикатора, некоторые элементы научного аппарата и приложения.
    Краткие пояснения, касающиеся персоналий, будут вопроизведены в следующем номере (после текста четвертой тетради).
    В полном варианте публикация увидит свет в журнале «Исторический архив».

    Первая тетрадь

    И в небесах я вижу Бога!
    Лермонтов

    20 июля [1914 г.].
    Сегодня первый день новой эры в истории всего человечества, такой страшный и необычайный день, что просто дух захватывает от того что Великая Судьба скажет в книге жизни. Ибо в летописях мировой истории этот день будет отмечен, как поворот к новому существованию всех народов. Война, объявленная Германией России, не случайный эпизод ссоры или алчности двух держав, а поворотная точка после которой, быть может, вся Европа переменит свою географическую карту и полная перетасовка понятий и ценностей создаст новый мир.
    Мне думается, что грядущая Война, в которой все Великие Державы примут участие — разрешение вековечного вопроса о борьбе двух начал: божеского и человеческого. Первое начало — это дух творчества, нравственного подъема, искры, вспыхивающей и потухающей, т.е. всего что дала нам старая позавчерашняя культура. Человеческое начало — это вчера, это основа германской расы, это «подлый немец», которого все уважают, но никто не любит. Это тот дух закономерности, порядка, логики и ума, который почитался еще вчера основой благополучия людей.
    Дай Бог, чтобы новая страшная война дала жизнь первому Началу, ибо только оно и живительно и многообразно и только ему и нет конца.
    Может быть, и даже очень вероятно, что мои рассуждения уже отжили свой век. Верю охотно, что Царствию Божию, бывшему на земле в эпоху давней культуры, пришла кончина и что мы теперь вступаем именно на новый путь. Но я как человек всеми своими силами примыкающий к этому старому миру не останусь ему чужим и пусть мои мысли, для себя самого записанные, будут отжившими, но пускай они будут чувствами моего поколения. Ибо если даже все покинут меня, если я останусь один, то что же у меня останется кроме моих старых друзей — мыслей?
    Новая эра в истории народов должна дать новое обновление и, думается мне, как некогда от гуннов это обновление может пойти от Славян, тех Славян, которые в отдельности не пригодны к государственной жизни, к общественной работе, к соборному созиданию, но которые всё же таят больше чем кто бы то ни было сокровенный дух Божества, те, кого Достоевский не напрасно прозвал «народом Богоносцем». Это слияние славянства с Западом и может освежить угасающие старые «династии» европейских рас и дать им новую жизнеспособность. Будем же верить, что настал день когда бедной Великой Многострадалице России придет облегчение и когда и она найдет путь освободиться от самой себя, дав свою мощь мировому будущему.
    Наша маленькая повседневность среднего человека в серой яме петербургского существования не может, конечно, охватить весь горизонт настоящей драмы. Видишь «в щелочку Бытия» только клочки происходящего, но и они дают так много, что чувствуешь себя ничтожной букашкой на литургии, творимой Великим Божеством. И да простятся мне те эпизоды «житейского муравейника», которые я заношу в эту книгу. Но мне кажется, что даже крошечные крупинки нынешних событий имеют значение и всякий кто может должен их собирать.

    [21 июля].

    Петербургские мысли
    В городе ходит рассказ о необычайном случае вручения гр[афом] Пурталесом  Сазонову   вербальной ноты с объявлением войны. Оказывается, что германское правительство, предполагая возможность согласия России на демобилизацию в текст ноты своему послу прислало два варианта: один миролюбивого характера в случае согласия, другой с объявлением войны — в случае отказа. Необычайная спешка и волнение Пурталеса были причиной того, что, передавая ноту Сазонову, он вручил ему экземпляр с двойным текстом — согласия и отказа и только откланявшись и возвратясь к себе заметил ошибку*...
    Относительно настроения Пурталеса перед объявлением войны любопытна следующая история, рассказанная мне гр[афом] Д.И.Толстым** со слов его приятельницы Ж.О.Петерс. Эта последняя, урожденная фон Люцов — немка по происхождению — за два дня до войны заехала к своей старинной знакомой графине Пурталес.
    «Милый друг, — сказала ей графиня — искренно советую вам уезжать с нами».
    «Но, позвольте, зачем же, когда я по мужу русская, мне просто неловко покидать в такую минуту Россию».
    «Да, знаете ли вы, что с вами будет? Не сегодня — завтра в Петербурге разразится революция — камня на камне не останется от столицы. Это сказал мне муж, у которого самые достоверные сведения и донесения помимо агентов»!
    Невозможно описать волнение и энтузиазм, охватившие Петербург после объявления войны. Такого возбуждения, восторга и спокойной покорности воле Судьбы я никогда не видел. Только в такие высокие минуты, когда человек соединяется с человеком всеми своими помыслами и ощущениями понимаешь всё величие и необходимость войны. Только война, потрясая всё человечество, может пробудить в нем чувства, которые, казалось, уже не существуют и как ни странно сказать, но пока будет война — не умрет и благородство ощущений. И обратно при воцарении мира о котором так бесплодно мечтают все пацифисты — настанет и день бездушного безразличия и сытого равнодушия — этого злейшего врага всякой поэтической мысли и духовного усовершенствования. Нет, как ни ужасно, как ни страшно кровопускание мировой бойни, но необходимо оно и только ею очистится и облагородится отупевшее и разжиревшее человечество.
    Вот почему, как ни трагичны для отдельных людей и стран войны, но для истории человеческой мысли и рыцарства — войны необходимы...
    В этих печальных мыслях сидел я, глубоко задумавшись о своих и чужих невзгодах, в понедельник 21-го июля. Вдруг человек докладывает, что меня экстренно просит выйти к нему какой-то господин. Выхожу в переднюю, ожидая известий от матери, находящейся без вести за границей или от отца, лежащего больным в Vichy. Господин взволнованным голосом говорит мне:
    «Простите, что беспокою, но у меня дело чрезвычайной к Вам важности!»
    «Ну, что такое?»
    «Вот видите ли, я едва добрался с поездом из Москвы».
    «Но в чем же, в чем же дело?»
    «Едва достал билет, всю ночь ехал стоя и, наконец-то я здесь!» При сем рыжебородый пришелец — художник М.Н.Яковлев  — торжественно предлагает мне какой-то увесистый большой ящик.
    «Что же там?» — спрашиваю, сильно волнуясь.
    «Миниатюры, — торжественно, шопотом отвечает он, — миниатюры княгини Гагариной, которые я давно собирался показать Вам, но никак не мог выбрать времени».
    Мне не осталось ничего иного, как расхохотаться, хотя в первое мгновение очень хотелось послать к чорту этого «любителя художеств», не нашедшего более удобного времени для своих коллекционерских забав.
    В эти дни комические факты постоянно приплетаются к трагическим и самые разноречивые слухи ходят по Петербургу. Сегодня все только и говорят об аресте графини Клейнмихель — la comtesse Mimi, якобы уличенной в шпионстве для Австрии. Вопреки этим слухам, графиня была на Выходе в Зимнем Дворце и в тот же день обедала у Донона с ген.-адъютантом Максимовичем, но всё же существование таких толков уже знаменательно. Дело в том, что репутация шпионки твердо установилась за гр[афиней] Клейнмихель и все знающие ее всегда намекали об этом. Не имея состояния — ни по рождению, ни по замужеству — гр[афиня] Клейнмихель всегда славится своими приемами и балами, тратит сотни тысяч в год, да к тому же и дружна со всеми дипломатами, при всех сменах одного другим. Ее «политический салон» соединяет самых разнообразных представителей иностранных держав с русскими сановниками и это уже дает повод ко слухам. К тому же, Бог весть почему — графиня — интимный друг Императора Вильгельма и находится в постоянной переписке с ним. После прошлогоднего ее костюмированного бала, графиня послала Вильгельму свой портрет в маскарадном костюме и получила взамен карточку Императора. И во время ее болезни он осведомлялся о ее здоровье.
    Столь же чудовищен другой слух, также, однако, знаменательный. Говорят, что повесили или расстреляли
    ген[ерала] Драчевского — градоначальника Петербурга, уличенного в сношениях с враждебными нам державами и получавшего субсидии на забастовку по 70 к[опеек] с «бастующей души». В самом деле, весьма странно, что при назначении нового градоначальника кн[язя] Оболенского в приказе нет ни слова о Драчевском и никто не знает в отставке ли он, получил ли повышение или умер. Слух же о его предательстве повторяется и притом из источников очень серьезных.
    Так или нет, но во всяком случае уход этого господина — бездарного, беспечного и нечестного, человека, запятнавшего свое имя в грязной истории банкира Захария Жданова  — приветствуется всеми с восторгом.Рядом с грустным нельзя не отметить и смешного. В официальном издании — «Финляндская газета» (заменяющей Правительственный Вестник для Финляндии), в день объявления войны помещена передовая статья: «О разведении шелковичных червей в России»***.

    * Сличи с Оранжевой книгой (примеч. автора).
    ** Директор Эрмитажа (примеч. баронессы М.Д.Врангель).
    *** NB. Проверить день напечатания (примеч. автора) .

    22-го [июля]. Вторник.

    Вести идут всё тревожнее и тревожнее. Сегодня в Эрмитаже получено экстренно приказание укладывать спешно все драгоценности, которые, быть может, будут отправлены в Москву. Опасаются налета аэропланов на город, хотя по мнению военных авторитетов это невозможно. Приказано также составить опись всех золотых медалей, представляющих большую денежную ценность и не имеющих художественного достоинства. Их предполагают перелить, отдав деньги на военные нужды.

    24-го [июля].
    Образец русского патриотизма: мои хорошие знакомые М.С. и Е.П. Олив, возвратясь из имения, не нашли ничего лучшего, как телефонировать в Австрийское посольство, приглашая «на чашку чая» своих знакомых секретарей и военного агента.
    Князь Гогенлоэ  был сегодня у них, пил чай, мирно беседовал и, конечно, постарался в разговоре выяснить настроение умов русской публики от своих болтливых хозяев. Замечу при сем, что М.С.Олив — запасный, или призванный офицер, имеющий к тому же и придворное звание.

    25-го [июля].
    Оказывается, что призыв запасных и мобилизация, столь удачно прошедшие в России, — вызвали много протестов в Сибири. Запасные буйствовали во многих местах, были вызваны войска и произошло кровопролитие. Барнаул сожжен и разграблен, о чем в газетах — и вполне основательно — нет ни слова.

    26-го [июля].
    Гр[аф] Д.И.Толстой со слов мин[истра] вн[утренних] д[ел] г. Маклакова  рассказывал мне, что арестован капитан (?) А.Лорстен*  с женой — «бесследно исчезнувший» австриец, о котором пишут все газеты, что он якобы пропал, проезжая из австрийского посольства на Финляндский вокзал для следования на родину.
    Оказывается, что за ним давно следили и в момент отъезда поймали с поличным в то время, как он собирался захватить ящик с важными докумен-тами, добытыми им и касающимися русских войск и стратегических планов (?)**.
    Ходят еще — впрочем — мало-вероятные — слухи, что в здании германского посольства недавно разгромленного — обнаружен радио-телеграф, помещенный будто бы в германском штандарте на крыше здания. Быть может это такие же «достоверные» сведения, как и повешение шпионов гр[афини] Клейнмихель и ген[ерала] Драчевского, которые находятся на свободе, здравствуют и даже не дали никаких фактических поводов к таким росказням.

    * Лостер? (примеч. автора).
    ** Этому противоречат газетные сообщения (примеч. автора).

    29 [июля].
    Стыдно... — опять ощущение, которое я теперь испытываю от своего вынужденного бездействия. Чувствуешь себя каким-то тунеядцем, не имеющим права на существование. Странное дело, но те интересы, которыми жили до сих пор, кажутся ныне совершенно пустяшными и прежние ценности не стоят ничего. И обратно: военщина, офицерство и всё то, что в глазах мало-мальски мыслящих людей в обыденное время казалось пустяшными (да тогда и были таковыми) — теперь вдруг вырастают в нечто столь крупное, что перед ними тускнеет всё остальное. Какой-нибудь пошлый и неразвитый офицер, которого все «судили снисходительно», теперь во сто крат нужнее всех теоретиков, умников, деятелей искусства и науки. Отсюда и чувство стыда и ненужности, которое испытывает теперь всякий, кто до сих пор занимался тем, что теперь не нужно, а теперь — это такая минута, для которой стоило и надо было жить.
    Особенно тяжело то, что чувствуешь свою не только фактическую, но и моральную непригодность, полное невежество и бессилие в тех вопросах, которые теперь стали насущными. Надо начинать жить с начала, учиться снова, словом забыть всё прежнее и вступить в новую жизнь. Но — какую?

    30-го [июля].
    Был вечером на учредительном собрании нового общества помощи беспризорным детям запасных. Дело хорошее, но я чувствовал себя дураком, не имея ни опыта, ни уменья в этом полезном деле.

    31-го [июля].
    Сегодня беседуя с друзьями — В.А.Верещагиным  и Л.К.Стефанским — пришла в голову следующая мысль. Солдаты, оторванные от семьи и хозяйства, на поле сражений всё время тревожимы мыслями о покинутых. Газет у них нет, да газеты и мало заботятся об их интересах, сообщая и комментируя для «интеллигенции» все факты и слухи. Газета для солдата во время войны нужна и необходима и отчего бы нам не попробовать осуществить эту мысль?

    1-го авг[уста].
    Л.К.Стефанский — старинный приятель А.В.Кривошеина — взялся передать ему нашу докладную записку о газете для солдат. Вот ее содержание:
    В тяжелую годину переживаемых нашей Родиной грозных событий более чем когда-либо необходимо и желательно установление тесной и непрерывной связи сражающегося за родину воина со всем тем, что ему, наравне с защитой Отечества, наиболее дорого — семьей и хозяйством. Такой связи в настоящее время не существует. Оторванный, и надолго, от обычных интересов солдат естественно занят мыслями о тяжелой судьбе оставленных им на родине жены и детей. Подобные мысли, несмотря на общий патриотический подъем, не могут в некоторых случаях не вызвать в нем чувства беспокойства и угнетения.
    Солдату необходимо знать, что Правительство неусыпно заботится о всем так, что близко его сердцу, принося для облегчения участи покинутой им семьи громадные жертвы. Это проникновенное сознание должно несомненно содействовать поддержанию во всей армии того бодрого и сильного духа, который особенно необходим в настоящую войну для защитников отечества, предотвращая вместе с тем и возможность проявления в будущем каких-либо недовольств среди войска.
    Исходя из приведенных соображений и принимая во внимание отсутствие в современной прессе объединяющего подобные вопросы издания, кружок лиц, посвятивших свою деятельность печатному слову, ходатайствует о разрешении ему на время настоящей войны издания подчиненной цензуре военного ведомства хроники текущих как на поле брани, так и за его пределами событий.
    Указанную хронику, под названием “Война за мир”, предполагается выпускать два раза в неделю в размере большой четверки в количестве 100 000 экземпляров для бесплатной раздачи нижним чинам действующей армии, по указанию Августейшего Главнокомандующего.
    Предполагаемое издание, отнюдь не задаваясь какими-либо партийными целями и проникнутое одним желанием пользы столь близкому нашей родине делу, будет заимствовать помещаемые в нем сведения исключительно из не подлежащих никакому сомнению источников, прилагая по возможности усилия к изложению означенных сведений удобопонятным для солдат языком.

    Содержание предполагаемого издания
    Вводные статьи в патриотическом духе с популярным изложением нужд и потребностей русской жизни в связи с войной.
    Сообщаемые Главным Штабом известия с отечественного театра войны.
    Одобренные Главным Штабом известия о военных действиях союзных держав.
    Высочайшие повеления и Манифесты.
    Описание наиболее доблестных подвигов русского солдата.
    Положение сельского хозяйства и забота Правительства о нуждах деревни.
    Деятельность Земств, Городских учреждений и частных лиц в области призрения семейств запасных и призора их вдов и сирот.
    Деятельность тех же учреждений и лиц в области призрения раненых.
    Хроника важнейших патриотических проявлений в столицах и на месте.
    К сотрудничеству предполагаемого издания решено привлечь лиц наиболее известных своей литературной деятельностью в патриотическом духе.
    Общую организацию издания, наблюдение за ходом работ и редакционную деятельность всецело и безвозмездно берут на себя: В.А.Верещагин, барон Н.Н.Врангель и Л.К.Стефанский.

    2-го августа.
    Сегодня в 9 ч[асов] утра Стефанский уже был у Кривошеина. Последний с большим вниманием выслушал нашу записку, даже растрогался и нашел мысль издания выше всяких похвал. Но при разговоре о деньгах, необходимых для издания, Кривошеин с грустью сказал, что их достать почти невозможно, и сказал, что он знает заранее, что министр финансов не согласится на эту асигновку!
    Что делать — жаль!
    Не теряя, однако, надежды и видя моральную поддержку Кривошеина, сказавшего, что за разрешение и распространение листков в армии он уверен, я с Верещагиным поехал к кн[язю] С.С.Абамелеку-Лазареву. Мы хотели просить этого чванливого и самолюбивого господина о принятии на себя расходов по изданию, предлагая ему при этом стать во главе и быть редактором-издателем. Однако, Абамелек — сухой, узкий и мелко-самолюбивый человек — отнесся чисто формально и, конечно, не понял значения в будущем такой связи солдата с внутренними нуждами Империи. Он любезно наговорил всяких глупостей, дал несколько весьма наивных советов и в результате — отказал.
    В разговоре с ним — крупным землевладельцем и заводчиком на Урале — я узнал, что в Пермской губернии были весьма значительные протесты запасных, что убит управляющий заводами гр[афов] Шуваловых и, вообще, много беспорядков.
    Сегодня весь город только и говорит о непонятном обращении к полякам Вел[икого] Кн[язя] Николая Николаевича. Этот акт, как я слышал от кн[язя] К.А.Горчакова  — написан Сазоновым, а на польский язык переведен графом Велепольским.
    Чем объяснить этот странный «манифест», обещающий Польше величайшие права? Такой акт государственного значения, обнимающий не данный момент, а будущее, т.е. время когда главнокомандующий уже потеряет свою силу — должен быть подписан Государем Императором. И как нелогичен он при сравнении с тем, что творила официальная Россия по вопросу о поляках, о Холмской Руси и о прочих вопросах Царства Польского. Или это вынужденная мера, вызванная испугом, как и манифест 17-го Октября? Или, наконец, обещание неправоспособного лица, нарочно не подписанное Государем, дабы оно потеряло свою силу после окончания военных действий? Последнее, впрочем, слишком нелепо и нечестно!

    3-ье авг[уста].
    Вчерашний отказ в денежной субсидии на издание газеты для солдат привел меня в грустное настроение. Мне стало казаться, что и мысль эта не жизненна и неисполнима и что проект этот просто лишь утопия «бессмысленных мечтателей».
    Тем с большей радостью прочитал я сегодня во всех газетах следующую телеграмму: «Париж 1-го августа. Подтверждается, что правительство решило издавать ежедневный военный бюллетень, предназначаемый для войск. Мессими  обратился по этому поводу с письмом к Вивиани, находя необходимым принести сражающимся могущественное утешение, давая им возможность взвешивать значение их личных усилий в общем национальном напряжении. Военный министр испрашивает разрешение передать этот бюллетень под особое покровительство председателя Совета Министров. Вивиани ответил, что он согласен принять в свое ведение военный бюллетень, добавив, что всю жизнь будет гордиться тем, что ему привелось таким путем общаться со славной молодежью, сражающейся за родину».
    Невольно вспоминаются при этом слова Суворова: «Каждый воин должен понимать свой маневр», расширив это изречение и на общую семейную и гражданскую жизнь каждого человека.

    4-ое авг[уста].
    Тягостное впечатление производит молчание газет о всех военных операциях. Понятно, что стратегические планы и чисто военные действия должны оставаться в тайне, а не разглашаться, как в прошлую войну. Но следовало бы, во что бы то ни стало, оглашать эти действия несколько времени спустя, т.е. тогда, когда они потеряют значение для противника, но для нас, оставшихся здесь, всё же будут драгоценны. Ибо только таким образом можно поддержать связь войска с сердцем России, их родиной, и дать твердую уверенность в победе, так как нельзя же без конца верить Правительству «в кредит».
    Грустно и то, что такое вынужденное молчание отнимает от войны и всю ее романтическую прелесть, убивая в корне общий народный энтузиазм. Не зная имен наших военноначальников, не имея сведений об отдельных проявлениях доблести. Россия не будет иметь и своих героев. А какой же подъем восторга может быть у нации, когда она не знает из кого сотворить себе кумира и кому нести свою благодарность за поражение врага.

    5-го [августа].
    Сегодня в «Речи» прекрасная статья, противопоставляющая патриотизм — национализму. Добавлю к этому, что «игра в славян» очень опасная затея. Защищая благородно, но утопически положение балканской Сербии и играя всё время на чувствах славянства, мы можем стать в весьма скверное положение. Не говоря о том, что защита Балканских государств, мысль неблагодарная и существование этого «нароста» среди Европы в сущности не имеет raison d`etre, но в какое же положение станем мы — защитники Балкан — если нам объявят войну Румыния или Болгария? Как объясним мы солдату, который воодушевлен идеей о защите единоверцев, эту братоубийственную бойню? Думаю, что пора прекратить эту опасную игру и довольно уже у нас манифестов Вел[икого] Кн[язя] Николая Николаевича и всякой газетной чепухи на эту тему.
    Кстати, что значит сегодняшнее воззвание Главнокомандующего, не имеющее определенной задачи и являющееся пустым и ненужным набором фраз, обесценивающих, однако, значение воззвания к Полякам.

    7-го [августа].
    Сегодня я слышал две страшные истории. Не знаю, правдивы ли они, но во всяком случае кошмарны и могли бы послужить темой для рассказа Л.Андреева.
    О полковнике Веденяпине, покончившем жизнь самоубийством, рассказывают следующее. Веденяпин — милый и обязательный человек, оказавший так много помощи нашим путешественникам, застрявшим в Германии, был начальником жандармского управления в Вержболове. Несколько дней он не спал и не ел, обремененный невероятной, невыносимой работой по переправке грузов, путешественников и всякого прочего на пограничной станции. Он дошел до состояния столь нервного возбуждения, что почти уже сходил с ума. В последнюю минуту им был получен приказ от командующего армией взорвать какой-то мост после перехода через него немцев. Полумертвый от усталости, он не вполне точно понял смысл приказа и взорвал мост до перехода его неприятелем. Генерал Ренненкампф  призвал полковника Веденяпина и приказал ему застрелиться, что полковник и исполнил*...

    * Примечание. В такую минуту как же совестно вспоминать что-либо из повседневной жизни, но невольно встает предо мной один касающийся Веденяпина рассказ.
    Это пример величайшего душевного хамства, проявившегося в лице графини Е.В.Шуваловой, которая, казалось бы, по своему рождению могла бы не иметь этого низменного порока.
    Флиг[ель]-адъютант Н.А.Княжевич рассказывал мне следующее. Однажды, переезжая границу, где служил его бывший товарищ полк[овник] Веденяпин, он встретил гр[афиню] Шувалову. Шувалова везла множество шляп, платьев, материй и всё беспошлинно. Всегда любезный и внимательный ко всем Веденяпин был любезен и с ней и буквально разрывался на четыре части.
    «Как это мило с его стороны, — сказал Княжевич, — но чем можете Вы, графиня, отблагодарить его»?
    «Je lui donne la main», — спокойно ответила гр[афиня] Шувалова, показав в этих кратких словах все глубокое хамство своей натуры (примеч. автора).

    Вот подробности смерти Н.А.Туган-Барановской, о которой газеты писали, что она умерла от заражения крови вследствие содрания немцами повязок с ее ран.
    Туган-Барановская, молодая и красивая женщина, за последние месяцы пережила ужасы, которых описать нельзя. Еще зимой, до войны, она мыла голову с пиксафоном и неосторожно подошла к горящей свече. Волосы ее вспыхнули и она запылала, как костер. Лицо ее обгорело, нос, глаза, уши и щеки треснули и стали отваливаться кусками. Перенося нечеловеческие муки и ужасы, Туган-Барановская, полу-живая, поехала в Париж. Здесь ее оперировали несколько месяцев, сшивая кожу и мясо и накладывая для сращения новые пласты мяса на раны. При объявлении войны Туган-Барановская, не долечившись, вся перевязанная бросилась бежать в Россию. На границе Германии ее остановили и, полагая, что она симулирует болезнь, сорвали повязки с лица. Но самое страшное —это не боль от незаживших ран, а тот ужас от ее безобразия, который вырвался у ее палачей. Полумертвая от страха и измученная дорогой, с несказуемой болью от сознания своей чудовищности Туган-Барановская, не в силах выдержать мучений, приняла яд.

    8-го [августа].

    Сейчас мне телефонировал секретарь Великого Князя Николая Михайловича  и читал письмо Вел[икого] Князя, коего некоторые строки, относящиеся
    ко мне, считаю нужным привести полностью.
    Н[иколай] М[ихайлович] пишет, между прочим: «Передайте барону Врангелю, что я в полном восторге от его книги “Венок мертвым”. Я передал ее генерал-адъютанту Иванову, чтобы в минуты досуга, в тяжелый переживаемый год отечественной войны, он мог найти отдых в этой превосходной и замечательной книге».
    Конечно, очень приятно слышать себе похвалы, но полагаю, все-таки, что в такой момент можно бы делать и нечто более полезное, чем читать «Венок мертвым».

    Вторая тетрадь

    [8 августа].
    Господи, Боже мой, какие ужасы: сейчас Вел[икая] Кн[ягиня] Мария Павловна  сообщила по телефону моим родственникам  содержание последней телеграммы о деле, где участвовали гвардейские полки и среди них Л-гв. Конный, где служит мой брат*. В этом полку убиты:
    два брата Катковы, Михаил и Андрей, Д.Суровцов, Бобриков, Михаил, Два бра[та] Курченинова, Князев, Зиновьев, Ранены: Бобриков, Гартман, бар[он] Торнау, кн[язь] Накашидзе (в голову), и раньше — гр[аф] Бенкендорф и бар[он] Багге-аф-Боо.
    Скоро пол-Петербурга будет в трауре.
    Мне думается, что это только преддверие того ада, в который скоро превратится весь мир. Ужасы бесчисленных убийств во всей Европе, страшное неминуемой разорение ея, должны перевернуть и преобразить жизненный и социальный строй всего земного шара. Затаив дыхание, глядишь на это Великое и чудовищное событие и не можешь объять его непомерного значения и высокой тайны.
    Господи, воля Твоя!

    * 6-го авг[уста] при деревне Каушен в Восточ[ной] Пруссии (примеч. баронессы М.Д.Врангель).

    10-го августа.
    Вчера видел еще один пример мелочно-житейского тщеславия. Это — письмо гр[афини] Гогенфельзен А.И.Путилову, в коем графиня просит помочь деньгами на устройство лазарета. Письмо заканчивается подписью: «графиня Гогенфельзен, супруга Великого Князя Павла Александровича».
    Это напоминает мне одну визитную карточку из моей коллекции курьезов, где какой-то господин аттестует себя «сыном подполковника».

    12-го авг[уста].
    Наконец-то устроился в Красный Крест в распоряжение главноуполномоченного Северного района. Дйла пока немного, но ожидается усиленная работа, когда начнется прилив раненых в Петербург.
    Слышал сегодня очень забавную историю от очевидца. Один мой знакомый ехал в трамвае, где сидели две какие-то старушки — вероятно, из «русских немок», всё время говорившие между собой на немецком языке. Какой-то патриот из публики счел долгом «протестовать» и обратился к старушке с просьбой прекратить разговор «на собачьем языке». Старушка молча посмотрела, ничего не ответила и спокойно продолжала свою беседу. Негодующий пассажир обратился ко всем присутствующим, возмущаясь поведением немки. Строго взглянув на него сверх очков, старушка приподнялась со своего места и подойдя к нему спокойно отчеканила: «Ви глуп, как... Вильгельм II!»
    Можно себе представить восторг публики и конфуз «патриота», моментально скрывшегося при хохоте пассажиров.

    16-ое авг[уста].
    Все возмущены непорядками в военно-полевых лазаретах. Раненые не эвакуируются, днями лежат на земле, не имеют ни питья ни пищи. Об этом единогласно свидетельствуют все офицеры, возвращающиеся в Петербург.
    На этих днях Императрица Мария Федоровна  посещая лазарет Л.-гв. Конного полка, спросила раненого гр[афа] П.Бенкендорфа об уходе за ранеными на поле битвы.
    «Отвратительно» — был короткий и энергичный ответ.
    Сегодня на Заседании нашего Северного района в присутствии главных представителей военного Ведомства всё негодовали, всё негодовали на действия военно-полевых лазаретов и санитарных поездов и в частности на стоящего во главе их А.Я.Евдокимова.
    По свидетельству уполномоченных, видевших воочию эти безобразия, раненые по три дня остаются без горячей пищи, а перевозят их в товарных вагонах, в то время как специально сооруженные, стоившие очень дорого, военно-санитарные поезда стоят на запасных путях «для декорации»!

    18 авг[уста].
    «Немая война» — вот название для происходящих событий. Никто ничего не знает и не понимает и отрывочные краткие сведения, появляющиеся в газетах, составлены столь бестолково, что не только [не] успокаивают, но просто пугают публику.
    Главный Штаб вполне прав, скрывая военные тайны, но, тем не менее, его прямая обязанность если не давать подробности, то хотя бы сообщать кратко: «Бой продолжается; результаты будут сообщены при первой возможности». Такие, ничего не говорящие фразы были бы всё же лучше молчания, которое во время войны всегда кажется зловещим. В такие минуты люди должны питать свое воображение хоть какими нибудь фактами и, не имея сведений, они сами измышляют всякий вздор, который, переходя из уст в уста, достигает геркулесовых столпов глупости.
    За последние дни петербургская молва повесила несколько командиров армий, расстреляла многих командиров дивизий, бригад и полков и умертвила всех офицеров гвардии, плодя опасные в это время страхи.

    19-го [августа].
    Зловещие слухи подтвердились и сегодняшнее правительственное сообщение гласит о серьезных неудачах. Тем бестактнее Высочайшее повеление, опубликованное сегодня, о переименовании Петербурга в Петроград. Не говоря о том, что это совершенно бессмысленное распоряжение прежде всего омрачает память о Великом Преобразователе России, но обнародование этого переименования «в отместку немцам» именно сегодня, в день нашего поражения, должно быть признано крайне неуместным.
    Кто подбил Государя на этот шаг — неизвестно, но весь город глубоко возмущен и преисполнен негодования на эту бестактную выходку.
    Однако, мне думается, что такого рода факты — не случайные эпизоды, а предзнаменование весьма значительное. Это один из признаков того падучего и глупого ложного национализма, который в завтрашний день нашего существования обещает стать лозунгом дня. Это самодовольная влюбленность в себя и свою псевдокультуру и будет одним из признаков российско-славянского одичания.
    Пожалуй, что это одичание постигнет не только нас, но и весь мир. Ужасы войны, необходимость борьбы чисто житейской — око за око и жизнь за жизнь — вызовут к деятельности доселе дремавшие чисто животные силы. Страшное обнищание всей Европы, возведение в культ грубой силы побеждающего кулака — задавят все духовные интересы, уничтожат все потребности культуры и просвещения. Словом, думается мне, что наконец-то пришла кончина усталому миру культуры вчерашнего дня. Одичалые народы позабудут все свои идеалы и стремления, но именно из некоего периода такой дикости и вырастет новый нежданный и прекрасный мир.
    Это переходное состояние умов, переживаемое ныне нами, кажется мне заслуживающим глубочайшего внимания, но, к сожалению, едва ли оно проходит запечатленным. Ибо ежедневная пресса, занятая сенсационными сообщениями телеграмм и обзором внешних событий, оставляет без внимания все моральные переживания и думы людей. Вот почему мне пришло в голову заняться изданием альманахов, цель которых объединить ряд статей, отражающих душевное состояние русского общества в эпоху переживаемых событий. Я скоро нашел и название такой книги, озаглавив ее: «Русская жизнь в дни мирового смятения» (мысли и переживания). Поделился этими планами с В.А.Верещагиным, и мы решили приступить к работе по составлению таких альманахов и обратиться к ряду лиц, могущих помочь нам в этом деле.
    Сегодня я был у А.Ф.Кони*, впервые познакомившись с ним. Кони был очень ко мне любезен, назвал себя моим «давнишним почитателем» и наговорил много милых слов о моих книгах и статьях. К мысли издания альманахов он отнесся сочувственно, обещав не только свою поддержку, но даже статью. Он хотел рассказать в ней о своих давних впечатлениях о русско-турецкой войне, проведя параллель между тогдашним и нынешним состоянием умов русского общества. Кони говорил очень долго и, как всегда — умно — и я просидел у него вместе с Верещагиным целый час и ушел, окрыленный надеждой.
    Мысль об издании альманаха кажется мне живой и жизненной, и надо попытаться осуществить ее возможно полнее.

    * Смотри 2 письма А.Ф.Кони в памятке бар. Н.Н.Врангеля, при дневнике приложенных, одно печатное, другое рукописное (примеч. баронессы М.Д.Врангель).

    20-го [августа].
    Как меняется точка зрения в зависимости от того — сочувствуешь или не сочувствуешь тому или иному факту. Негодуя на немецкие зверства, все с пеной у рта повторяют преувеличенные слухи о жестокостях немцев по отношению к русским, попавшим к ним в руки.
    А в 1812 г., возмущаясь армией наших нынешних друзей французов, восхваляли поступки русских людей, которые вызвали бы возмущение, будь это действия неприятеля. Вспомним хотя бы карикатуры и прибаутки, кстати сказать, довольно плоские: «Старостиха Василиса  колет вилами лежачего француза, а Терентьевна доколачивает башмаком!»

    21-го [августа].
    Я думаю, что еще не было войны столь братоубийственной, как эта. Всё возрастающий космополитизм создал множество родственных отношений между людьми разных наций. В прежние времена было редкостью, чтобы русская девушка выходила за немца, теперь это обычное явление. В результате, в нынешнюю войну сплошь и рядом самые близкие родственники должны воевать один против другого.
    Недавно мне рассказывали, что ген[ерал] Крузенштерн — бывший командир варшавских улан, — ныне командующий одной из частей в русской армии, имеет родного брата, германского подданного, командира одной из гвардейских дивизий. Не мало таких же случаев и в других, особенно балтийских семьях. Можно себе представить, какой ужас должен пережить брат, убивающий брата, или дядя — племянника!

    23-го [августа].
    Военно-санитарная часть что ни день, то выказывает себя в ужасном свете. На последнем заседании Красного Креста ген[ерал] Е.Волков — главноуполномоченный Северного района — желая узнать, сколько мест могут предоставить раненым военные госпитали, обратился с этим вопросом к представителю военно-санитарной части.
    — Сто, — последовал ответ.
    — Т.е. сто мест? — переспрашивает Волков.
    — Так точно, Ваше Превосходительство.
    — Да не может же быть — ведь это ничтожное количество!
    — Ах, виноват, Ваше Превосходительство, не сто мест, а сто госпиталей (заглядывая в бумажку, поправился представитель военной части).
    — Сто госпиталей? Да не может быть, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.
    — Виноват, Ваше Превосходительство, не сто, а только девять, остальные же девяносто один предположено устроить!

    24-го [августа].
    Cегодня опубликовано Правительственное сообщение о немецких зверствах над русскими. Занимательна здесь следующая траги-комическая фраза: «Кроме того большинство из дам получили по несколько плевков в лицо: княгиня Белосельская-Белозерская, госпожа Раевская, графини Литке и Тотлебен, графиня Бреверн и др.»
    Не хватало еще прибавить, на подобие описаний балов в «Петербургской Газете»: «среди оплеванных назовем au hasard!»

    25-го [августа].
    Работы по Красному Кресту всё больше и больше, так что буквально весь день проводишь в хлопотах. Приходится ездить на вокзалы встречать раненых для распределения их по лазаретам. К сожалению, нельзя не отметить факта возмутительного поведения праздной публики, скопляющейся у вокзала. Ничего не делающие ротозеи толпами сходятся поглазеть, словно на диких зверей, на раненых и, запружая перрон вокзала, мешают движению санитаров и заставляют бедных больных долго ждать помощи, ибо сквозь густую толпу невозможно к ним пробираться.
    Ожидая иногда часами прибытия часто опаздывающих поездов, я достаточно наслушался разговоров в толпе и должен заметить, что побуждающие их причины такого скопления вызваны отнюдь не патриотизмом, а простым и весьма вредным для дела любопытством. Красному Кресту пришлось просить Министра Внутренних Дел принять против этого безотлагательные меры.
    Занимателен эпизод, характеризующий тихую покорность и отсутствие инициативы у русской толпы. Один из наших уполномоченных А.В.Давыдов заведывал посадкой раненых в городские трамваи на площади у Николаевского вокзала.
    Кругом — многотысячная молчаливая толпа. Вдруг, пробираясь сквозь толпу, подходит к Давыдову полицейский чин:
    — Ваше Высокородие, дозвольте обратиться с просьбой.
    — Ну, что такое?
    — Ваше Высокородие, дозвольте проявить патриотическое одушевление и кричать толпе «ура».
    — Разрешаю!

    26-го [августа].
    Как жаль, когда на ряду с высокими и благородными проявлениями великодушия приходится отмечать мелкое и личное тщеславие людей.
    Сегодня я по поручению Красного Креста посетил один частный лазарет, устраиваемый каким-то купцом Александровым, владеющим роскошным и безвкусным особняком на Сергиевской.
    Меня встретили две толстые купеческие дочери с бриллиантами, величиной с булыжник, в ушах. В аляповатых в «рококовом» стиле залах расставлены кровати для раненых.
    «Ведь мы также имеем среди военных родственников», — многозначительно сказала одна из девиц, желая отметить, что они хотя и купеческой фамилии, но все же «причастны к офицерству».
    Оказывается, что владелицы дома совсем не желают приютить у себя нижних чинов, а непременно хотят «офицеров или вольноопределяющихся». При этом в роскошных покоях этих миллионеров нет даже операционной комнаты, так как по словам барышень их «интересуют только легкораненые».
    Явно, что это простая ловушка богатых купчих, желающих выйти замуж за военных!
    Такая корыстолюбивая благотворительность достойна наказания: пошлю им двенадцать офицеров, но ... немецких или австрийских.

    27-го [августа].
    Сегодня опять известия, что мы бьем австрийцев, но о делах в Восточной Пруссии ничего не слыхать. Это напоминает мне французскую поваренную книгу, в которой сказано: «La carpe aime a etre ecorchee vine[?]; la truite prefere attendre».

    28-го [августа].
    Офицеры и уполномоченные Красного Креста рассказывают об огромном количестве убитых. Около [Но]стербурга число трупов столь велико, что за
    5 верст невозможно дышать от запаха разлагающегося людского мяса. Раненых не успевают убирать с поля сражения и сама уборка производится столь поспешно, что никогда невозможно точно отделить убитого от раненого, потерявшего сознание.
    Отсюда несомненно, что зачастую тяжелораненых хоронят живьем!

    31-го [августа].
    Слышал следующую историю. Сегодня привезли в Петербург тела некоторых убитых офицеров. Мать одного из них просила выдать ей тело сына для перевозки его в имение. Ей ответили, что гроб ей выдадут, но не ручаются, что это именно тот, кого она ищет, так как гробы перепутали в дороге.

    1-е сент[ября].
    Сегодня опубликованы известия о нашем отступлении по всему фронту в Восточной Пруссии. Такое известие несомненно повергнет в уныние русскую публику, ибо ее единственное стратегическое суждение: если идут вперед — побеждают, если — назад — побеждены.
    Конечно, это происходит от наивности и полной невежественности в военных вопросах, ибо для стратега интересен только вопрос о пригодности позиции для сражения, а находится ли она на неприятельской, занятой нами территории, или на нашей — для исхода операций безразлично.

    2-го сент[ября].
    Вчера утром у меня был Кони, но я еще лежал в кровати и не мог его принять. Сегодня получил письмо, в котором Кони советует мне просить статью о настроениях русского общества у Алексея Лугового. Думаю также пригласить Ремизова и Гершензона*.
    В Красном Кресте новые осложнения. Боюсь, что при такой системе управления как нынешняя репутация Красного Креста совершенно погибнет, да и не без основания.
    Необходимое во время войны единство власти заменено высочайшей неразберихой и не знаешь, кого считать хозяином положения и кого слушаться. Вдовствующая Государыня требует одного, Императрица Александра Федоровна, стоящая во главе Верховного
    Совета, — как раз противоположного; Великая Княгиня Мария Павловна,
    честолюбие коей положительно переходит в манию, — всегда желает играть роль, и опять в свою сторону.
    Наконец, только что назначен в Красный Крест еще новый «хозяин» — принц Александр Петрович Ольденбургский. Этот симпатичный безумец несомненно принесет своей нечеловеческой энергией некоторую пользу, но также несомненно, что его сумасбродство нанесет столь же значительный вред. А, главное, — это нелепая система многовластия и борьба «высочайших» самолюбий, от которой всегда так горько приходится нашему бедному
    отечеству.
    Кстати о самолюбиях — любопытно отметить дамскую благотворительность в деле ухода за ранеными. Теперь это стало и модой и вслед за трогательными и великодушными жертвователями потянулись и наши mondaines, относящиеся к этому с чисто спортивной точки зрения. Я уверен, что многие из них готовы молиться Богу, дабы Он послал побольше раненых, лишь бы они попали в их дамский лазарет.
    Каждый день в Красном Кресте слышишь про происки и интриги разных бездельниц, стремящихся во что бы то ни стало заняться благотворением. На этих днях, вопреки распоряжениям эвакуационной комиссии, — какие-то дамы в автомобиле налетели на поезд с ранеными и на глазах опешивших распорядителей буквально похитили солдат. Похитительницей оказалась петербургская помещица, с торжеством умчавшая свою «добычу» в пригородный лазарет имения.

    * Примеч[ание]. Ныне (5-го марта 1915 г.) просматривая эти записи, должен с грустью отметить, что несмотря на мое обращение ко многим из упомянутых лиц, я не получил ни одного ответа. Исключение составил Луговой, да и тот через месяц умер! (примеч. автора).

    3-е [сентября].
    Многие думают, что нынешняя война является разрешением давно назревших политических вопросов. Конечно так, и, конечно, что она — борьба за освобождение от германского гнета, но глубокая сущность ея еще значительнее. Истребление друг друга — необходимое «кровопускание», без которого обветшалый мир не мог существовать дальше. В небесах, а не на земле написано это решение исторической судьбы народов и — помимо вины — несомненно, мор и повальные болезни должны способствовать этому грядущему обновлению.
    Твердо верю я и в то, что не по политическим, а по чисто психическим причинам к настоящей бойне неминуемо примкнут и все доселе нейтральные государства — Турция, Греция, Румыния, Болгария, Италия, Испания и Португалия и даже — Бог ведает, если скандинавские страны* останутся безразличными к духовной заразе? Ибо настоящая война — несомненно ярко выраженная психическая эпидемия, на подобие эпидемии крестовых походов, средневековых религиозных безумств, движения Савонаролы, войнам Наполеона и всем тем массовым заболеваниям народной психики, которые через известные периоды охватывают мир.
    Нервная напряженность человечества нашего времени более чем когда-либо склонна к такого рода аффектам, — вряд ли кто-либо на территории Европы сможет удержаться от воинственных безумств. Ибо психология народа складывается из ряда единичных впечатлений каждого индивидума, а кто же в нынешние дни — от младеннца и до старика — на всем протяжении европейского материка не заражен воинственным безумием? Это непреодолимое психическое начало и будет причиной повальной войны всей Европы и не надо быть пророком, чтобы предсказать грядущее всеевропейское бедствие.

    * На психическую заразу я смотрю точно так же, как на физическую, и потому допускаю возможность, что окраинные государства избегут заразы (примеч. автора).

    5-го [сентября].
    Я глубоко возмущен организацией или правильнее дезорганизацией Красного Креста и особенно Северного района. Поступая в это «заведение» я гордился, что могу быть хоть чем-либо полезен делу помощи раненым, теперь же я стыжусь своего участия в Красном Кресте.
    Казалось бы, что в такие минуты, как нынешние надо бы позабыть и о мелких самолюбиях, и о распрях, и о тщеславных достижениях. На деле же мы видим другое. Все ссорятся, интригуют, завидуют — мало, кто хочет действительно помочь. Северный район напоминает сумасшедший дом, где все мечутся, не зная что кому делать.
    Дельный Волков почти всегда в служебных поездках, а уполномоченные им лица не имеют самых элементарных организаторских способностей. То, что может отлично исполнить один человек, — исполняют 10, мешая друг другу, и от такой «работы» дело идет отвратительно. Сидишь в Красном Кресте весь день до поздней ночи и — в результате почти что ничего, так скверна организация и отсутствие общего плана.
    Не менее утешительно обстоит дело и в других отделах общей организации помощи раненым. Так, мой приятель гр[аф] В.П.Зубов*, уполномоченный санитарного поезда Военного министерства, рассказывал мне о возмутительном поведении «министерши» Сухомлиновой. Вмешиваясь во все дела, она отвлекает всех от работы и сегодня, например, она более 2-х часов задержала на вокзале начальника военных сообщений, заставляя его выбирать новые обои для санитарного поезда, так как ей не по вкусу был первоначальный цвет стен. И на такие пустяки приходится терять драгоценное ныне время.
    Боюсь, что такой же хаос творится на театре войны, и с ужасом думаю о тех последствиях, которые он вызовет.

    * Директор Института изящ[ных] Искусств (примеч. баронессы М.Д.Врангель).

    13-го [сентября].
    Если будущий историк нынешней войны обратится к газетам нашего времени, то его постигнет горькое разочарование. Современная повседневная пресса напоминает мне газеты конца XVIII века, когда в печать поступали лишь официальные известия, в сущности не имеющие никакой цены и не дающие материала для какой либо характеристики переживаемых событий.
    Так день за днем течет наше существование, страшное и слепое. Знаешь, что по соседству с тобой творятся неслыханные в мировой истории события, но ты глух и не слышишь их стона. Будто закованный в цепях пленник, томящийся в тюрьме, современный человек испытывает несказуемое чувство огромной тяжести от невозможности если не делом, то хоть сознанием принимать участие в происходящем.
    Каждое утро, и днем, и вечером с жадностью бросаешься на газеты в надежде увидеть хоть что-либо новое, связующее здесь оставшихся с теми, кто защищает нас. Но газеты немы и только зловещие белые пятна — вынутых в печати гранок — говорят о каких-то ужасах и горе, о которых мы все не должны знать.

    16-го [сентября].
    Сегодня, наконец, мне попался № «Сельского Вестника», о новой программе которого я много слышал.
    Оказывается, что Кривошеин, так внимательно отнесшийся к нашей идее об издании специального органа, толкующего народу войну и связанные с нею события, и лишь не нашедший возможности достать на этот предмет деньги, — поступил предательски по отношению к нам, авторам проекта. Смекнув, что это дело хорошее и нужное, он решил преобразовать именно по нашей программе орган Министерства Земледелия и Землеустройства «Сельский Вестник» и достал нужные для этого 150 тысяч рублей!
    Жалко, однако, что дело не доведено до конца и газета обслуживает лишь сельское население, армия же по-прежнему остается без известий и теряет свою спайку с семьей и хозяйством.

    18-го [сентября].
    Сегодня для меня самый радостный день со времени начала военных действий. Мне наконец удалось устроит[ь]ся на санитарный поезд и, вероятно, уже через две недели я поеду на войну.
    Радость от этого известия, однако, несколько омрачила статья А.Бенуа, «Искусство и Война», напечатанная в сегодняшней «Речи». Талантливый неврастеник — по недоразумению считающийся историком — разразился целым дождем возмущенных фраз против «Манифеста» журнала «Старые Годы», извещающего подписчиков о том, что в виду происходящих событий и невозможности спокойно работать и отдавать себя искусству, выход журнала временно прекращен.
    Бенуа патетически называет нас всех отрекшимися от своих богов, считая, что мы только от праздности и «играли в искусство», теперь же в угоду обстоятельствам занялись другим.
    «Речь» — с просьбой напечатать возможно скорее.

    19-го [сентября].
    Сегодня мне рассказывали забавную историю, якобы происшедшую с Вел[иким] Князем Сергеем Михайловичем.
    Завтракая на днях у Государя, Великий Князь, очищая фрукты, порезал себе палец ножом. Кровь выступила довольно обильно, и, видя, что она не останавливается, Государь посоветовал перевязать палец.
    «Нет, не надо, — ответил Великий Князь, — я хочу, чтобы из меня вытекла последняя капля немецкой крови».

    20-го [сентября].
    Появилась в «Речи» моя статья — ответ Бенуа — почему-то названная «письмом в редакцию».

    Ключ к сердцу (письмо в редакцию)
    Статья Александра Бенуа «Искусство и Война» искренно меня огорчила. Ибо в такую минуту, как настоящая, когда люди разных партий, вкусов и мнений объединяются под одним стягом — грустно видеть рознь в тех, кто вчера еще считались близкими. Вот почему мне особенно тяжело объяснять то, что, казалось, должно быть понятно всякому и прежде всего тем, кто, действительно, носит в душе Бога. И только тому, кто горит и трепещет от искусства, хочется мне ответить и, думается мне, — всякому, кто понимает, что искусство не только «три знатнейших художества», а вся радость жизни — относятся эти слова.
    Говоря о происходящих событиях в деле разрушения любимых нами памятников человеческого гения и нашего отношения к ним, надо, во-первых, ясно разграничить два понятия: разрушение и забвение.
    Первое — осуществляющее мечтания футуризма — конечно, глубоко отвратительно всякому, кто еще не совсем одичал. Ясно, что каждый из нас несказуемо возмущен и опечален гибелью Реймского собора и Лувена и ясно, что наши боги вчерашнего дня ничуть не померкли от новых событий, и любовь к ним та же, и даже еще пламеннее. Но забвение, или, вернее, временное забвение многого, чем мы еще вчера жили, кажется мне не только нужным, но необходимым для обновления человечества. Это не значит, что нам надо отречься от своих богов, но это показывает, что надо осилить свое стремление к молитве, веруя в то, соучастие в действительности — та же литургия божеству.
    Отсюда ясно, что, останавливая до конца войны свою деятельность, группа лиц, изучающих и любящих давние годы, поняла, что сейчас наша жизнь столь необычайно увлекательна и значительна, что великий смысл ея поглощает всё остальное. И, конечно, не слишком, а недостаточно оцениваем мы всё происходящее мировое смятение, и каждый миг, посвященный не ему, — преступление перед историей, творимой Богом. Ибо только Им движут настоящие события, и присутствие Его во сто крат прекраснее и значительнее проявления человеческого гения в области искусства за многие века. Нет, не «старым годам», «не нам, а Имени Твоему» утолить острую боль, и мы даже не можем сметь, — не из трусости, а из сознания своей маленькой доли, — говорить о том, что вчерашним днем будет спасен мир. Говорить о врачевании души хорошо тому, кто знает, чем лечить ее недомогание. Ибо, если человеку, у которого оторвало ногу, — смазывать горло, то от такого лечения его здоровье не улучшится.
    В настоящую минуту великая война, начавшаяся не по воле людей, а являющаяся решением мировых вопросов, — требует иного врачевания и иной духовной пищи, чем та, которой питалось и жило еще вчерашнее поколение. Теперь, сегодня, и только сегодня, нужно иное и, конечно, не воспоминаниям о прошлом суждено нести облегчение нынешнему страданию России.
    Будем же скромны и признаем, что не нам дано спасти человеческую душу, и, смиренно притаясь, будем, не отрекаясь от своих богов, верить, что любовь и братство сейчас более нужны, столь же прекрасны, и только им должны нести все свое посильное старание.
    История в тысячах примеров подтверждает эту мысль. Кто из нас не ощущал святой прелести и ласки средневекового творчества, но, конечно, в эпоху Возрождения его временно нужно было забыть. Кто из нас не любил и не волновался от созерцания гениев Франции конца XVIII века, но и они в годы Великой Революции были временно излишни. И разве не забыли, хотя бы на несколько мигов, своих старых кумиров люди «Войны и Мира» — далекие прообразы нашего страдания?
    Да, в слове «временно» и заключается весь житейский такт тех, кто, не считаясь со своим внутренним желанием, готов принести свою радость от красоты в жертву необходимости велений Рока, и в этом смирении не слабость, а сила человека. Будем же смиренны и, склоняясь с крестом в руке перед великими событиями, поймем и осознаем, что сегодня нужен для человечества иной ключ к сердцу.

    Барон Н.Врангель

    21-го [сентября].
    Ответ Бенуа бледен и бессодержателен. Мне он поет дифирамбы, восхваляя и мою деятельность и мою статью «Ключ к сердцу», но свой принцип всё же пытается отстаивать, что, однако, ему плохо удается.

    23-го [сентября].
    Дела по оборудованию поезда, на котором я назначен уполномоченным, много. Приходится закупать весь инвентарь, ездить по разным делам с утра до вечера. К счастью, значительное облегчение приносит организация склада Е.В.Сухомлиновой, снаряжающей эти поезда.
    Сухомлинова женщина очень не глупая, сухая и расчетливая карьеристка, отлично понявшая, чем надо в настоящую минуту создать себе славу, и умеющая извлечь все выгоды из своего положения в складе «при квартире военного министра» — ее мужа, — является центром всевозможных организаций, связанных с войной.
    Должен сказать, что дело ведется превосходно, без каких-либо лишних формальностей и переписок: просто, ясно и быстро и можно только удивляться распорядительности и организаторскому — совсем не женскому — уменью Сухомлиновой. Эта женщина, которая умеет из всего извлечь пользу, необычайно честолюбивая и властная. Карьера ее подтверждает эту характеристику. Дочь бедного мелкого чиновника Гошкевича — содержателя меблированных комнат в Киеве и его жены-еврейки, Екатерина Викторовна была в первом браке за Бутовичем, с которым, однако, скоро развелась, каковая скандальная история развода и связанных с ним разных несправедливостей закона к ее мужу известна всей России.
    Выйдя за Сухомлинова и преобразившись в grande dame — Екатерина Викторовна теперь держит себя, по крайней мере, как высочайшая особа. Мужа своего она окончательно забрала в руки и он исполняет все ее желания беспрекословно. Избрав себе мужа министра для положения, Сухомлинова отлично поняла, что одного положения недостаточно в наше время и без денег многого не сделать. На это второе emploi ею выбран Леон Манташев,  бакинский архимиллионер, которого один вид «жены министра» уже приводит в любовный экстаз. Пользуясь этим нефтяным снобом, Сухомлинова благотворит на право и на лево, строит санитарные поезда, посылает два вагона вещей для раненых каждую неделю и проч. и проч.; Манташев держится «в черном теле», и вся слава всецело падает на Екатерину Викторовну.
    Конечно, из этих тщеславных затей всё же выходит много полезного, но, тем не менее, немало времени тратится и на всякий вздор — лишь бы затмить своих соперниц по благотворительности.
    Отвратительно при этом то подхалимство, которое проявляют все генералы и прочие подвластные «военной министерше» чины. Генералы Беляев (Начальник Главного Штаба) и Всеволожский (Начальник военных сообщений) держат себя настоящими лакеями, угодливо льстя Сухомлиновой, готовые сделать любую несправедливость по ее приказанию. Пользуясь этим, она без стеснения отдает приказания на право и на лево, и всюду, куда только являешься от ее лица, — встречаешь не только любезный, но даже льстивый прием.
    Конечно, в связи с делом возникают и интриги, и «вечерний чай» в квартире Сухомлиновой в присутствии ее супруга представляет целый муравейник сплетен, происков и достижений, которые часто тут же и получают завершение из уст самогу военного министра.

    27-го сент[ября].
    Видел сегодня начавший выходить лишь несколько дней назад «Солдатский Вестник», газету осуществляющую наконец тот план, который мы когда-то затеяли. Хотя и несколько поздно, но пора хоть теперь подумать о солдатах и дать им какое-либо чтение*.

    * Отлично поставленный «Армейский Вестник»  выходит только для Южной Армии» (примеч. автора).

    7-го окт[ября].
    Сегодня профессор Оппель, вернувшийся с театра военных действий, рассказывал много занимательного. Между прочим, в Ковно, по его свидетельству, был замечательный случай немецкого шпионажа. Появился какой-то офицер гвардейского экипажа, выдававший себя за графа Остен-Сакена — ординарца Ренненкампфа. Под этим наименованием он прожил в Ковно довольно долго и только случайно был обнаружен обман, но в последнюю минуту офицер неожиданно скрылся.

    8-го окт[ября].
    Наконец-то закончены почти все работы по сооружению санитарного поезда Вел[икой] Кн[яжны] Ольги Николаевны, уполномоченным коего я назначен. В будущих условиях жизни меня, однако, несколько страшит одно: боюсь озверения или, правильнее, охамения, которому так подвержены все, проводящие жизнь в военной обстановке. Вот вредная моральная сторона нынешней очистительной войны, полной столь красивых и чистых обновлений.
    Видя и наблюдая многих офицеров и сестер милосердия «из общества», возвращающихся с войны, я поражен, с одной стороны, их неумением реагировать и анализировать события, а с другой — той переменой к худшему и огрубением, которые сказываются во всех их суждениях и поступках. Конечно, я не говорю здесь только о «хороших манерах», но и о более значительных житейских взаимоотношениях.
    Думаю, что торжество военной силы (и надо сознаться, как ни любим мы ее теперь — силы грубой и животной) — даст совсем новые формы для житейского обихода, выдвинет на первый план те отвратительные черты, которые развились в Германии после франко-прусской кампании. Конечно, у нас они скажутся в иных проявлениях, но всё же и это может быть крайне вредным для культурного роста духовной мощи Европы.
    Странное дело, но гуляя вот уже два дня в высоких «черного товара» сапогах и солдатской шинели, подвязав к поясу шашку (тупую) и кобуру от револьвера — так полагается по форме — я начинаю чувствовать, что и моя душа будет скоро «в высоких сапогах»!

    10 окт[ября].
    Сегодня военный министр рассказывал мне о возмутительных чисто немецких зверствах наших будущих офицеров — воспитанников Николаевского Кавалерийского училища.
    На днях в училище разгорелся скандал и военный министр приказал исключить 6 воспитанников, разжаловав их рядовыми в пехоту.
    Дело в том, что традиционные шутки старших над младшими («зверьми») в настоящее время превратились в настоящие зверства. Несчастных жертв старшего курса [sic] подвергают невероятным пыткам: бьют, мучают, заставляют носить непосильные тяжести, съесть 20 пирожков в 3 минуты, садиться голым телом на огонь, 300 (!!!) раз обегать вокруг стола — не отрывая глаз от свечи, стоящей посреди его — словом, учиняют пытки самого сурового Средневековья.
    И это у нас в год войны и горя издеваются над совершенно невинной молодежью, позволяя себе при этом возмущаться «немецкими дикарями»!
    По словам Сухомлинова, эти безобразия вовсе не случайны и то же творится и в Тверском и в Елисаветградском кавалерийских училищах, из-за чего в последнем недохват 60% учеников!
    Вот еще лишний пример озверения не только немцев, но и наших милых соотечественников от условий военщины и связанных с ней грубых нравов.
    Нельзя не приветствовать решения Сухомлинова и будем надеяться, что суровое наказание 6 оболтусов послужит назиданием многочисленным их «единомышленникам».

    13-го окт[ября].
    Слышал забавный анекдот. Когда Государь Император ездил в Москву для объявления войны  кто-то подслушал в толпе следующий разговор. Корявый мужиченка, стоя на Красной площади и наблюдая Государя и Его Свиту, спрашивает соседа фамилии всех.
    — Кто энто?
    — Граф Фредерикс.
    — А энтот?
    — Граф Бенкендорф.
    — А тот с одноглазкой[?]
    — Барон Корф, обер-церемониймейстер.
    — А энтот, старый?
    — Фон Грюнвальд.
    — А энтот[?]
    — Флигель-адъютант Дрентельн.
    — Ишь ты, сколько немцев в плен забрал. Да, только зачем энто он их с собой возит!

    16-го окт[ября].
    Война между Турцией и Россией началась. По улицам ходят процессии манифестантов с пением гимна. Пожар всей Европы разгорается!…
    Сегодня в «Вечернем Времени» напечатано:

    Уничтожение котелков
    «В Москве было несколько случаев демонстративного уничтожения некоторыми москвичами своих собственных шляп-котелков, являющихся, по мнению протестантов, прототипом германской каски и немецкой выдумкой».
    «Милые патриоты»!

    17-ое окт[ября] (пятница).
    Мой поезд готов и мог бы тронуться хотя бы сегодня. Однако я получил приказание ждать до четверга по той причине, что Ее Величеству угодно в первую очередь освятить поезд Вел[икой] Княжны Марии Николаевны, который сооружается самой Царской Семьей, а затем уже поезд имени Ольги Николаевны.
    Из-за этих глупых «местничеств» и церемоний задерживается почти на неделю помощь раненым!
    Не менее возмутителен другой приказ той же Императрицы Александры Федоровны. Мне и всем уполномоченным именных поездов приказано привозить в Петроград преимущественно офицеров шефских полков, а также окраинных частей, никогда не видавших Государя. По-видимому, «хотят воспользоваться удобным случаем» (если можно так назвать поранение), — дабы показать нашим воинам «обожаемого Монарха».
    Грустно подумать, что в такую тяжелую минуту, когда, кажется, можно бы позабыть о разных категориях и различиях между защитниками отечества — занимаются такими ничтожными пустяками! Конечно, это приказание я «принял к сведению», но, конечно, исполнять его не буду, а стану привозить всех, кто нуждается в помощи.

    Третья тетрадь

    На пути

    24-го октября.
    Мой поезд выехал первый раз за ранеными.

    28-ое [октября].
    Сегодня мы прибыли в Ивангород и сразу со всех сторон меня овеяло чем-то новым. Совсем особое настроение сосредоточенного внимания царит в этих местах, близких свидетелях еще недавних сражений. Стоят, сидят, лежат и ходят серые солдатские фигуры и однообразное заволокнутое пепельной мглой небо равнодушно глядит на происходящее. Всюду грязно и неряшливо: чувствуется, что здесь нет времени думать об удобствах и чистоте. Под заборами, у стен домов и у колес вагонов белая как снег известь, насыпанная для дизенфекции, напоминает о надвигающейся холере.
    На станции мне попался знакомый — князь Никита Трубецкой — адъютант Великого Князя Николая Михайловича. Сейчас же я пошел к Великому Князю, которого застал в грязном и неприветливом походном вагоне, где он и живет.
    Николай Михайлович сидел в белом (или, правильнее, некогда белом) засаленном и потертом фланелевом летнем костюме, который он носит по утрам уже лет 5. Грязные окурки и неубранный вагон напоминали скорее жилье Плюшкина, чем кабинет Высочайшей Особы.
    Я был очень рад встрече с Великим Князем, которого я искренно люблю за его ум и оригинальный независимый характер. Николай Михайлович состоит ныне при генерале Иванове и постоянно переезжает с места на место. Он вытащил мне из ящика своего стола 4 тетради записок, которые он ведет с начала войны, записки, которые несомненно будут крайне любопытны. Великий Князь пишет еженедельно императрице Марии Федоровне, и я многое бы дал, чтобы дожить до дня, когда будут опубликованы эти едкие и умные письма такого близкого и вдумчивого свидетеля происходящих событий.

    29-ое окт[ября].
    Сегодня утром мы прибыли в Радом, где следы нашествия неприятеля еще очевиднее, чем в Ивангороде. Разрушены железнодорожные мастерские, взорваны водокачки и во многих местах поврежден путь. Дальше на Кельцы сообщения нет, и железная дорога, над восстановлением которой усиленно работают саперы, будет приведена в годность только через несколько дней.
    Евреи, евреи и евреи скулят повсюду, и все жители в один голос говорят, что это наш злейший враг. В Ивангороде уже повешено их несколько десятков, но, по видимому, шпионство среди них все ещё процветает.
    Едва вышел я из поезда, как меня окружила целая группа уполномоченных дворянских организаций, и через 1/4 часа все они уже стали жаловаться друг на друга, рассказывая о своих ссорах и неурядицах.
    Господи Боже, неужели даже теперь дух раздора и несогласия не покинет русского человека!
    Беспорядок, хаос, неразбериха и еще черт знает что прямо-таки поражает во всех организациях наших частей, обслуживающих армию. При том здесь дело не в отсутствии денег, на что сваливают вину все уполномоченные, а именно в том «грибке разложения», который губит все наши добрые начинания и мысли. Людей слишком много, но плана в их работе нет и один только мешает другому. Видел я и другие передовые поезда, но некоторые из них, хотя скромные и бедные, всё же имели какой-то порядок и деловитость, чего здесь абсолютно нет.
    Еще больший хаос царит в эвакуационных распоряжениях: один приказ отменяет другой, каждая телеграмма противоречит предыдущей. Так, одна сестра милосердия рассказывала мне, как ей единолично был отдан поезд из холодных теплушек, нагруженный 45 офицерами и тысячью нижними чинами. Несчастная женщина должна была исполнять обязанности и коменданта и сестры и санитаров и докторов в течении нескольких суток. Поезд по нерадению был отправлен не по той ветке, задержан в пути на разъезде и свыше тысячи человек в холодных нетопленных теплушках стояли сутки без питья и пищи. Дождь лил, как из ведра, и несчастная сестра из вагона в вагон лазая, цепляясь и падая, перевязывала рваным бельем и тряпками и поила дождевой водой несчастных страдальцев.
    И весь этот ужас и безобразие произошли не из непреодолимых условий войны, а исключительно по нерадивому недосмотру. Я видел документы и телеграммы, подтверждающие этот факт.

    30-го [октября].
    Сегодня у нас умер австриец, который всю ночь кричал и бредил. Я не могу забыть его остановившиеся полные чего-то нового, что-то узревшие глаза. Я увидел впервые как человек видит приближение смерти.
    Утром в серый мглистый день мы сдали покойника на станции. Сколько еще таких смертей пройдет перед нами.

    1-го ноября.
    Раненые офицеры, которых у нас десять, — рассказывают: в армии среди солдат множество симулянтов, притворяющихся ранеными. Все они стреляют себе в мякоть левой руки и, таким образом, становятся негодными к строю. В одном только нашем поезде таких подозрительных «пострадавших» свыше 40 человек*.
    Еще более позорящие слухи ходят о наших санитарах. Все они, набираемые из отбросов армии, занимаются грабежом. Сегодня один из раненых офицеров рассказывал мне, что он собственноручно застрелил одного и ранил другого русского санитара, которые на его глазах, полагая, что он лежит мертвым, прикалывали его раненого товарища, чтобы поживиться его деньгами.

    * Подтверждением этих рассказов служит следующий приказ, изданный 18-го ноября (примеч. автора).

    Приказ по военному ведомству
    (Ноября, 18 дня, № 725)

    Государь Император, по всеподданнейшему докладу главного военного суда, в 9-й день ноября 1914 года Высочайше повелеть соизволил: дополнить кн. XXII С.В.П. 1869 г., изд. 4-е, новою 245 статьею, изложив ее в следующей редакции.
    «За умышленное причинение себе непосредственно или через другое лицо с целью уклониться от службы или от участия в военных действиях огнестрельных или иных ранений, повлекших за собою увечье или повреждение здоровья, хотя бы даже лишь временно воспрепятствовавшее исполнению служебных обязанностей, виновный подвергается:
    а) во время войны в районе военных действий — лишению всех прав состояния и смертной казни или ссылке в каторжные работы от четырех до двадцати лет, или без срока;
    б) в виду неприятеля — лишению всех прав состояния и смертной казни.
    Тем же наказаниям подвергается и тот, кто с намерением вышеуказанным способом изувечит другого или повредит ему здоровье или окажет ему в этом содействие».
    Согласно испрошенному мной особому Высочайшему повелению, последовавшему 11 сего ноября, настоящий закон должен почитаться подлежащим применению с 16 октября сего года, когда подобного рода мера была уже принята по существу приказом Верховного Главнокомандующего за № 104.
    Подписал: военный министр генерал-адъютант Сухомлинов.

    2-го ноября.
    Раненый и тяжелобольной теряет свою национальность и становится человеком вообще. Вчера один из наших умирающих пленных германцев, узнав от сестры, что ожидается посещение поезда Государем, — сказал:
    — Ah, ich bin so gluecklich, das ich kann ihren Kaiser sehen. [Ах, я так счастлив, что смогу увидеть вашего императора.]

    5-го [ноября].
    Мы отправляямся во второй рейс и, по моему ходатайству, не будем каждый раз возвращаться в Петербург, а крейсировать ближе к месту военных действий.

    8-го [ноября].
    Беспорядков на местах с каждым днем всё больше. Один начальник не слушается другого и все жалуются друг на друга. Приказания одного отменяются другим и так до бесконечности.
    Сегодня мы встретили военно-санитарный поезд, который две недели стоит вдали от станции среди поля, так как его не хотят пропускать «в виду скопления».
    А в других местах раненые валяются неделями без призора и всё вследствие нераспорядительности и неуменья начальников эвакуационных пунктов. Поражаешься легкомыслию этих лиц, образцом которого может послужить нижеприводимый циркуляр всем начальникам поездов, каковой мы получили сегодня.

    2-го ноября 1914 г.
    Начальнику Санитарной части
    Юго-Западного фронта
    № 4913

    Дежурный генерал Штаба Главнокомандующего уведомляет, что, по сообщению некоего Попова, на театр военных действий выехал известный шулер Александр Александрович Эйсмонт, выписанный офицером Потоцким (который заведывает санитарным отрядом или поездом). Эйсмонт ездит в качестве подрядчика, и, где находится в настоящее время, неизвестно. Сообщается по приказанию главного начальника снабжений армий…
    Следует 6 подписей: ген[ерала] Эльснера и проч.
    Вот как «на основании сообщения некоего Попова», без какой-либо проверки кладется тень на якобы соучастника шулера офицера и при том заведывающего санитарным поездом!

    9-го [ноября].
    Отправляясь во второй рейс, я решил захватить с собой моего приятеля М.В.Добужинского, который давно уже просил меня об этом.
    Добужинский — очень милый человек и столь же милый художник — будет зарисовывать сцены военного быта и то всё столь жуткое и необычное, что дает война и что до сих пор еще не запечатлел никто в России в настоящую минуту.
    Поезд наш нынче идет очень медленно, стоя по несколько часов на каждой станции и пропуская перед собой эшелоны кавалерийских гвардейских полков, посылаемых к Радому. Почти на каждой станции, начиная от Лукова, приходится ждать часами и я с Добужинским ездил на имеющемся при нашем поезде автомобиле в окрестности.
    Бедность, нищета и грязь поражают в этих местах и с ужасом думаешь о неумении и нежелании славянской расы насаждать культуру порядка и благоденствия.
    Грустное впечатление производят и меланхолические руины зданий, разрушенных неприятелем. Сиротливыми силуэтами рисуются высокие осыпавшиеся башни водокачек, печально глядит костел и барский дом в имении графа Пржедздецкого  близ станции Горбатовка.

    В одном из ближайших номеров будут опубликованы продолжение Третьей тетради военных дневников барона Н.Н.Врангеля и Четвертая тетрадь, а также краткие комментарии (сведения о некоторых упомянутых в тексте людях).

    TopList