| ||
|
Евгений Вучетич
О портрете,который еще не создан…
Представьте себе прямую, как натянутая струна, современную автомобильную трассу. Будто слетевшая с картины художника Г.Нисского1, вырывается она из-под ваших ног, разрезая всю природу аж до самого горизонта, отражая на своей идеальной поверхности плывущую по небу хмарь, рощу, лес или просто кустарник, что растет по обочинам. Вдруг вы слышите шум. Этот шум нарастает сильней и сильней!.. Хруст и вихрь! Промчалась машина куда-то вперед. Вслед за ней, влекомые вихрем движения, опавшие листья тоже с шумом промчались стремительно. Проходит секунда, другая. Машина, уже превращенная в точку, как бы качается у самого горизонта. А листва всё еще продолжает лететь. Но, теряя инерцию, падает, катится тише, медленней и, наконец, замирает совсем. Так, шумным, неудержимым вихрем мчалась жизнь, увлекая всех, кто оказывался на орбите ее стремительного движения вперед, тренируя или ломая человеческие характеры. Это уж — с кем и как удавалось...2 Но вот на поверку дня встал серьезный партийный вопрос — ликвидация последствий культа личности Сталина. Этот вопрос поднял Никита Сергеевич на XX съезде партии. И съезд его поддержал целиком. Что ж, однако, произошло в гуще жизни? Неверно поняв партийную постановку этого вопроса, кое-кто из наших деятелей культуры (кто вольно, кто невольно) под флагом борьбы за якобы попранную правду, в тоге борцов за эту «правду» стал проводить линию прямого очернения нашей советской действительности, а порой и прямых наскоков на линию партии в вопросах идеологии3. Естественно, многие наши писатели, художники и другие работники фронта культуры без особых рассуждений бросились в драку, защищая всё то, что являлось для них, как святая святых, незыблемым и вечным, во имя чего совсем недавно, под боевыми знаменами Родины шли они, кверху отбросив забрала и с сердцем открытым, на смерть. А другие, которые неопытным людям казались правоверными, начали шлепаться в болото ревизионизма и обывательщины. Словом, обстановка сложилась напряженная, и, естественно, поэтому я не считал удобным обращаться к Никите Сергеевичу с просьбой о встрече. Однажды поехал я к маршалу В.И.Чуйкову, человеку с большим природным чутьем и хорошим вкусом, понимающему и в достаточной степени разбирающемуся в сложных вопросах искусства4. Долго, очень долго, до поздней ночи, помню, рассказывал я ему обо всех наших делах. Василий Иванович слушал внимательно, лишь изредка задавая кратко сформулированные вопросы. Когда я наконец выговорился, он заметил, сурово глядя в сторону: — Если всё, что ты рассказал, правда, партия будет на вашей стороне, ребята. — Но Вы посмотрите, что творится вокруг, — настаивал я. — Спокойно,— пробасил Чуйков.— А ну-ка, без паники. — Что же нам делать, Василий Иванович? — Стоять насмерть, — как мне показалось, полушутя ответил легендарный маршал. — Но ведь наших нещадно бьют!5 — Без паники, говорю! — Это, Василий Иванович, не паника. Это — жизнь. — Если это — жизнь, то в такой жизни, как на миру: и смерть красна! Вот так... «Нещадно бьют», — передразнил Чуйков.— Безобразие! Отвечай на вопрос, только в глаза смотри. Ты действительно правду мне рассказал? — Действительно правду, Василий Иванович. Честное слово. — Значит, стой насмерть. — До каких же пор?!6 — До тех пор, пока это будет нужно партии... Ну то-то, — дружелюбно улыбаясь, сказал он, обнимая меня за плечи, когда я поднялся, чтобы покинуть его гостеприимный дом. В самую последнюю минуту, уже в передней, он сказал, тепло сощурясь: — Эх, Евгений... Евгений... — Что, Василий Иванович? —Что, что... Сам должен понимать «что», вот что!.. Уезжая тогда от Чуйкова, я был готов поклясться самому себе, что понял, о чем подумал, но недосказал Василий Иванович. Как-то утром позвонил скульптор Азгур7: — Едешь? — Представь себе. А ты? — Я тоже. Заезжай, путь длинный, поедем вместе. Дорога на дачу, куда руководители партии пригласили нас — деятелей советской культуры — для, видимо, серьезного разговора, оказалась не только длинной, но, ввиду ранней жары, еще и утомительной. Почти всё время мы молчали, лишь изредка перекидываясь незначительными фразами, в общем, о погоде. «Кто же возьмет на себя ответственность и решимость от имени партии сказать то твердое слово, которого, как кислорода живому организму, не хватало в те годы всем нам, художникам и писателям-реалистам?» — думал я, разглядывая уже начавшего подремывать Азгура. Наконец мы приехали. Прогуливаясь тенистыми дорожками, пролегающими между красивыми, расположенными на разных уровнях озерами, набрел я на группу лиц, среди которых, в легком чесучовом костюме и соломенной шляпе, сидел Никита Сергеевич. Я до такой степени обрадовался этой неожиданной встрече, что решил больше никуда не ходить. И, поздоровавшись, уселся напротив. Сидели довольно долго. С.Михалков рассказывал какие-то байки. Все от души смеялись. Потом Никита Сергеевич, посмотрев на часы, предложил отправиться обедать. — Время, — сказал он, поднимаясь. Вереницы народа потянулись по парку туда, где под громадным тентом виднелись ряды накрытых столов. Начали усаживаться. Обо всем, что было во время той встречи летом 1957 г., писалось достаточно много. Еще больше об этом говорилось на бесчисленных диспутах и собраниях нашей художественной интеллигенции. Поэтому предаваться здесь воспоминаниям, может быть, и не стоит. Тем более, что всем известно, какую решающую роль сыграли в те годы выступления Никиты Сергеевича по вопросам литературы и искусства... А насколько они тогда оказались верными, с достаточной убедительностью показали жизнь и время. Поэтому я остановлюсь лишь на том, что совершенно по-новому раскрыло передо мной образ Никиты Сергеевича как человека, гуманизм которого, перестав быть только его личным качеством, превратился в гуманизм нового времени. Постепенно хождения и усаживания закончились. Начался обед. Начались выступления, которые оказались ... разными не в лучшем смысле этого слова...8 Место мое находилось довольно близко от главного стола. Это давало возможность без особого напряжения вглядываться в лица руководителей нашей партии. Наконец слово взял Никита Сергеевич. Был он распален до крайней степени.9 Часто, в такт словам, отрывисто и резко взмахивал рукой. Я, как и все присутствовавшие на этой встрече, слушал, затаив дыхание. Вчера его выступление у писателей. Перед этим — в ЦК. Сегодня — здесь. Сомнений нет — все события разворачиваются на редкость правильно! Значит, это он взял на себя ответственность ответить от имени ЦК деятелям литературы и искусства на все животрепещущие вопросы современности. Правильно! Иначе и быть не могло!.. ...«Эх, Евгений... Евгений». В каком, совершенно новом качестве прозвучали в памяти недавние слова маршала Чуйкова. И вдруг несказанное волнение охватило всех нас. — Мы — за критику! Мы — за здоровую, деловую критику, помогающую нашему росту! — говорил в это время Никита Сергеевич.— Но мы не позволим под видом критики чернить нашу советскую действительность! Не позволим!!! — произнес он, ударив по столу кулаком. В этот момент произошло нечто неописуемое. Синхронно со взмахом его руки над самыми головами сидящих людей что-то дьявольски затрещало, ударил страшенный гром, и, словно повторяя всемирный потоп в описании Леонардо да Винчи, хлынул буквально тропический ливень... Это было воистину непередаваемое зрелище. Никита Сергеевич, сверкая глазами, наполненными огнем благородного негодования, стоял среди всего этого апокалипсиса ревущей природы какой-то совсем другой, выросший до огромных масштабов. — Вот так! — произнес он снова под блеск молнии и раскатистые удары грома... Рядом сидел Азгур. Напротив — композитор А.Г.Новиков10. Мне показалось, что они не дышат. Но их лица сияли, а глаза искрились громадной человеческой радостью. — Ну что, пришел наконец? — перегибаясь через стол, шепнул мне Новиков. — Кто пришел? — спросил я Анатолия Григорьевича, потому что понял, что он имеет в виду под словом «пришел». — Настоящий! Вот кто. — Боюсь, что ему будет очень трудно довольно длительное время,— произнес я негромко. — Что трудно — это, пожалуй, ты прав. Но что длительное время — это, дорогие товарищи, как обернется жизнь, — засмеялся Азгур, многозначительно покачивая своей кудлатой головой... Обернулось всё и отлично, и довольно-таки быстро: июльский Пленум ЦК КПСС 1957 г., осудивший фракционную деятельность группы Маленкова, Кагановича, Молотова и иже с ними, прошел спустя менее чем через полтора месяца... Никита Сергеевич, касаясь творчества ряда писателей, выступал на той встрече несколько раз и говорил необычайно убедительно. Когда я ощутил сильную усталость в ногах, то обнаружил, что всё время стою... Обернувшись по сторонам, я увидел, что стоят почти все. Это обстоятельство несколько облегчило мою неловкость. — Вы понимаете, дорогие товарищи, — говорил Никита Сергеевич, указывая на стоящего перед ним писателя N.11 (не будем злопамятными и поэтому назовем его условно этим именем). Вы понимаете, приехал он ко мне на фронт во время той исторической битвы и просит послать в самое пекло войны. Смотрю я на него. Молодой. Талантливый. Что делать? Думал, думал и отправил... в самое затишье. Кроме того, предупредил всех, чтобы берегли. Затишье — это, конечно, было у нас там относительным понятием, но всё же... Почему я поступил так? Вы помните легенду о той матери, сыну которой должны были отрубить голову? Придя к своему сыну накануне его казни на свидание, мать сказала: — Сынок, сегодня меня примет король. Не волнуйся. Он добр, и я выпрошу у него помилование для тебя. — Как же я узнаю об этом, мама? — спросил обреченный. — Когда тебя поведут на эшафот, — ответила мать, — ищи меня глазами в толпе. Если дела будут плохими, я одену черное платье, если хорошими — белое. Так и условились, Никакой король, конечно, не принял этой несчастной женщины. И сына наутро казнили. Но перед смертью, ничего не подозревая, он увидел свою мать... в белом платье... Да, товарищи, мать солгала. Но это была святая ложь. Она облегчила ее сыну последние минуты жизни. Это была именно та святая ложь, на которую могло оказаться способным только сердце матери. Поэтому, когда писатель N. обратился ко мне с просьбой послать его в «пекло», я подумал, что, послав его в место затишья, совершу именно святую ложь. И вдруг, дорогие товарищи! Теперь... Кто бы мог подумать?! N.! Он чернит нашу жизнь, нашу советскую действительность. Но мало того, он способствует чернить ее другим. Способствует чернить то, что для всех нас является святыней. Нет! Это просто невозможно постигнуть!.. Никита Сергеевич говорил необычайно убедительно и вдохновенно. Заканчивая, он неожиданно поднял бокал. — Ну вот что, довольно! Я предлагаю поднять тост за писателя... (пауза)... N... После того как гром оваций начал стихать, он добавил: — Но только не за этого! — и резко ткнул в сторону стоявшего бледного как смерть N.— А за того, который приезжал ко мне во время великой битвы. За того, нашего, советского писателя!.. А этому мы пожелаем, чтобы он хоть когда-нибудь стал похожим на того — сталинградского. — И, сказав это, Никита Сергеевич, чокнувшись с уже совершенно обалдевшим N., выпил свой бокал залпом. Овация поднялась необычайная...12 — Разрешите мне... Два слова, — обратился к Никите Сергеевичу N. — Чего тебе разрешать? Учти, да и всё. — Два слова, Никита Сергеевич,— умоляющим голосом простонал бледный N. — Ну, говори, говори, — как бы сердито отмахнулся Никита Сергеевич. — Я действительно учту. И то, что сегодня понял, докажу делом. Вот всё, что я хотел сказать. — Ну и хорошо, а теперь садись на свое место и продолжай обедать, — совершенно по-отечески сказал Никита Сергеевич, и, провожая писателя глазами, наполненными сердечностью, он лишь укоризненно покачал головой... — Ты посмотри на эту публику, — кивнул украдкой Азгур в сторону сидящих за соседним столом троих наших с ним творческих недоброжелателей. Все они, повернув свои головы в сторону выступавшего Никиты Сергеевича, застыли с раскрытыми ртами в позах немого восхищения. И я подумал, как много сделал он сегодня таким удивительно простым способом. — Нет, ты только посмотри, что он с ними сделал, — настаивал в это время Азгур. — Ведь на их физиономиях написан восторг. Ай-яй-яй. До чего же это здорово, Женька! — заключил он, до боли сжимая мой локоть. Мне хотелось вскочить и орать славу... Может быть, я это и делал. Может быть, это вместе со мной делали все остальные. Теперь я не помню... Только овация длилась бесконечно долго... Когда же наконец все начали шумно усаживаться, я посмотрел в глаза моих товарищей и у всех прочел одно и то же: «Пришел большой, пришел гуманный и мудрый...» — А дождик — к добру,— шепнул А.Г.Новиков. — И я очень хорошо понял, почему он напомнил мне сейчас об этой старинной народной примете. А встретившись со сдержанно восторженными глазами Михаила Шолохова, прочел в них, сквозь казачью ухмылку, короткое: «Вот это... да-а...» Ночью раздался резкий телефонный звонок. — Евгений, это ты? Здорово! — Здравствуйте, Василий Иванович! — голос Чуйкова всегда легко различить по неповторимому рокотанию. — Ну что, доволен? — голос маршала звучал совершенно бархатно — Еще бы, Василий Иванович! Я просто счастлив! — Ну вот, а ты — в панику! Я понимал, что Чуйков вовсе не усматривал во мне никакой паники, но говорит об этом сейчас лишь для порядка. — Василий Иванович, родной! Спасибо Вам за то, что Вы позвонили в такой неповторимо светлый час моей жизни. — Ну ладно, брось об этом! Скажи лучше, сильна наша партия, или как? — Еще бы! Василий Иванович! — Тогда вот что. У тебя остался еще итальянский мрамор или уже весь успел разбазарить? — Есть, конечно, Василий Иванович. — Почему «конечно»? — Потому, что я его специально для этой цели еще с сорок пятого года храню13. — Для какой, для «этой»? Голос Чуйкова смеялся и раскатисто, и совсем бархатно. — Вы же видите, что я понял Вас, Василий Иванович, дорогой. — Вижу, вижу. — Маршал находился в предельно хорошем настроении. — Не затягивай только! — закончил он уже совсем повелительным тоном14. — Не затяну, Василий Иванович! — То-то. Ну, будь здоров... Уже давно слышались высокие и частые сигналы «занято», а я всё еще продолжал держать телефонную трубку, переживая удивительную чуткость моего старшего партийного друга, обладающего, при всей своей внешней суровости, такими огромными душевными качествами. И вообще не знал, что бы такое совершить несусветное в память об этом неповторимо светлом, неповторимо счастливом и радостном дне моей жизни.
|
