Новый национализм

На протяжении всего двадцатого века два принципа претендуют на главенство в системе международных отношений. Один из них — принцип национального самоопределения. Возможно, наиболее ярко он был сформулирован американским президентом Вудро Вильсоном в знаменитых Четырнадцати пунктах, обнародованных в январе 1918 г. с совершенно определенной целью — способствовать краху двух многонациональных государств, Австро-Венгерской и Оттоманской империй. В пункте десятом этого документа говорится о «предоставлении наиболее свободной и благоприятной возможности автономного развития народов».

Принцип территориальной целостности, незыблемости границ суверенных государств выдвинулся на первый план в конце второй мировой войны, начатой, как известно, с целью ревизии прежних границ.

Вот что писал в конце 1944 г. американский президент Франклин Рузвельт: «Правительство Соединенных Штатов работает над созданием мировой организации безопасности, посредством которой Соединенные Штаты вместе с другими государствами-членами могли бы принять на себя ответственность за нерушимость согласованных границ».

На протяжении послевоенных десятилетий складывалось впечатление, что спор двух принципов закончен. Казалось, об этом свидетельствовали статьи Хартии Объединенных Наций и Хельсинкского актом 1975 г. (в последнем документе была провозглашена нерушимость государственных границ в Европе).

Однако три удара колоссальной мощности в 1990—1991 гг. поставили под сомнение принцип нерушимости границ.

1. Верховный совет Российской Федерации 12 июня 1990 г. объявил о суверенитете Российской Федерации, что погребло СССР и привело к созданию пятнадцати новых государств на месте прежнего, всемирно признанного.

2. Бундестаг ФРГ провозгласил поглощение второго немецкого государства; это тоже была решающая уступка принципу национального самоопределения.

3. 26 декабря 1991 г. германское правительство признало суверенитет двух частей Югославской республики — Словении и Хорватии, что вскоре привело к распаду страны на шесть государственных новообразований.

Столь резкий переход от доминирования принципа государственной целостности к реализации идеи национального самоопределения не только привел к пересмотру политической карты Европы. Очевидно, что был создан весьма важный прецедент — тем более значимый, что в мире более ста государств имеют этнические меньшинства численностью более миллиона человек. На мой взгляд, события рубежа 1980—1990-х гг. во многом определили характер грядущего двадцать первого века.

В случае торжества принципа национального самоопределения это будет век образования примерно двухсот новых государств — со всеми вытекающими из этого последствиями, о которых наиболее наглядно можно судить на основе югославского опыта.

Первые два удара были почти спонтанными: сторонники Ельцина в ходе борьбы против Горбачева как бы забыли о более широком историческом контексте, в который неизбежно вписывался распад СССР. Германское объединение было для правительства ФРГ самоцелью. Но третье, ключевое решение по Югославии было вполне сознательно принято страной, чей балканский опыт еще не был забыт, которая воевала вместе с хорватами в прошлой войне.

Поведение западногерманского правительства, неизменно отличавшегося осторожностью и осмотрительностью (обычно проявлявшимися в стремлении действовать в полном согласии с Европейским союзом и НАТО), в случае с признанием двух новых государств было необычно жестким. Оно существенно изменило ход европейской истории.

Германия вполне могла ждать. Ее европейские и американские союзники еще не отказались от принципа государственной целостности. Они размышляли. Европейский союз создал специальную комиссию под руководством французского специалиста по конституционному праву, Робера Бадинтера. Рекомендации Бадинтера сводились к тому, что цели, которыми мотивируется необходимость национального самоопределения, могут быть достигнуты и в пределах существующего государства.

Среди разработанных комиссией Бадинтера условий признания Европейским союзом независимости стран Восточной Европы называлось отсутствие претензий к желающим обрести суверенитет — и отсутствие у последних претензий к соседним странам, а также защита прав меньшинств. Таким образом, комиссия Бадинтера не отказывалась от нерушимости границ. Комиссия абсолютно недвусмысленно рекомендовала Европейскому союзу не признавать словенского и хорватского суверенитета. В выводах комиссии подчеркивалось: «Самоопределение должно рассматриваться в качестве принципа, исходящего из защиты индивидуальных прав человека».

Бадинтер и его коллеги соглашались, что индивид может требовать легитимной защиты своих прав как член этнической группы, но не признавали, что защита групповых прав сама по себе оправдывает требование создать собственное независимое государство.

Не склонны были жертвовать принципом территориальной целостности президент Соединенных Штатов Джордж Буш, Генеральный секретарь ООН Перес де Куэльяр, весь состав Совета безопасности ООН, специальный посланник ООН в Югославии Сайрус Вэнс, председатель Мирной конференции по Югославии лорд Каррингтон. Перес де Куэльяр предупреждал об опасности, как он выразился, «преждевременного западного признания словенского и хорватского суверенитета, что, скорее всего, воспламенит конфликт».

Американское правительство на ранней фазе югославского кризиса категорически выступало против сецессии бывших югославских республик. В Вашингтоне полагали, что следует ограничиться обновлением федерации. Государственный секретарь Джеймс Бейкер официально предостерегал хорватские и словенские власти против односторонних действий: американская администрация была «готова сотрудничать с европейцами в деле коллективного непризнания действий любой из республик, которая попыталась бы в одностороннем порядке провозгласить свою независимость».

Америка, как и весь цивилизованный мир, готова была поддержать политическое равенство всех граждан, но отвергала утверждение, что культурная идентичность и экономические интересы могут быть удовлетворены лишь посредством собственной государственности.

*

Все эти соображения не остановили Германию. Обосновывая свою позицию, германское правительство подчеркивало, что Словения и Хорватия стали жертвами сербской агрессии. Это вызвало прилив симпатий к беженцам — словенцам и хорватам. Показательно, что ни один влиятельный орган печати в ФРГ тогда не сообщил, например, что уровень жизни в Словении был вдвое выше, чем в Сербии.

Германский министр иностранных дел провозгласил намерение ФРГ признать две части независимого государства вопреки докладу Бадинтера «Принципы признания новых государств в Восточной Европе и Советском Союзе» — и вопреки мнению упомянутых выше авторитетных политических деятелей. Геншер подчеркивал, что не Бонн выбирает одну из сторон в конфликте, а поведение сербов заставляет его поступать определенным образом.

Весь политический вес Германии был применен для того, чтобы заставить Европейский союз последовать немецкому примеру. Как с грустью пишет американский исследователь Карл Ходж, «в течение нескольких дней после боннского признания отвратительная старая мелодия этнонационалистического ирредентизма утопила голос трезвости».

Сьюзан Вудвард — автор весьма полной монографии о югославской трагедии — делает недвусмысленный вывод: «Приняв этническое толкование конфликта, Запад подорвал или проигнорировал силы, выступавшие против радикальных националистов и косвенно содействовал исполнению лучших мечтаний национальных экстремистов».

Державы Западной Европы впервые столь явно ощутили вес новой, объединенной Германии. Европейские правительства как бы забыли, что многие из них также правят многонациональными странами, что выдвижение принципа национального самоопределения в какой-то мере создает угрозу им самим. Следует напомнить, что Британия и Франция без особого восторга отнеслись к обоснованию объединения Германии принципом национального самоопределения. В декабре 1989 г. Тэтчер и Миттерана более всего волновала «бездумная» поддержка, которую оказывала немцам администрация Буша. Главы двух европейских держав даже говорили о необходимости «избежать новомюнхенского соглашения». Премьер-министр М.Тэтчер и президент Ф.Миттеран проводили совещания и полузакрытые семинары, где речь шла о неоднозначной роли нового немецкого национального государства в Европе.

Понятно, что на этом фоне Коль и Геншер не очень рассчитывали на готовность Лондона и Парижа идти к новому порядку в Европе. Именно в такой ситуации ФРГ предприняла односторонние действия, после которых Лондону и Парижу потребовалась бы запредельная твердость, чтобы противостоять крупнейшей державе Западной Европы. Но на политической сцене уже не было Черчилля и де Голля.

Французский президент и британский премьер предпочли забыть о том, что именно их предшественники — Ллойд Джордж и Клемансо — создали большую Югославию в 1918 г., что Черчилль поддержал Тито в воссоздании разрушенной немцами Югославии в 1945 г. Преемники Ллойд Джорджа, Клемансо, Черчилля и де Голля, однако, были привязаны к западноевропейскому строительству.

«В югославском кризисе, — пишет Ходж, — правительство Коля использовало новую мощь объединенной Германии безответственно... Правительство Коля совершило огромную ошибку, предпочтя индивидуальным правам личности принцип легитимности государствообразования в Европе после окончания холодной войны. В конце двадцатого века ответственная внешняя политика должна оценивать автономию не как цель саму по себе, а как политический инструмент в осуществлении других прав...

Насколько же мало извлекла Европа из уроков двадцатого века, не заклеймив самоопределения как ошибку, как пену этнонационалистической политики».

Позднее немцы ссылались на давление общественного мнения. В Бонне действительно бывали времена, когда общественность являла собой энергичную силу. Так было, например, в период борьбы против размещения в Европе ракет среднего радиуса действия в 1980-е гг. — но не тогда, когда решалась судьба Югославии.

Представители хорватского меньшинства проводили в германских городах различные акции, но широкой общественной поддержки не получили. Беженцы уже появились в Германии, и они представляли собой проблему. Немцы хорошо понимали, что раскол Югославии (как и других стран Восточной Европы) удесятерит этот поток.

*

Бонн не потребовал от Словении и Хорватии достижения определенных стандартов гражданских прав личности, прежде чем признавать их государственность. Выдержали бы эти страны такой тест в условиях войны? Когда сербы весной 1997 г. попытались возвратиться в свои дома на хорватской территории, соблюдать их гражданские права хорватское правительство не торопилось.

Когда министр иностранных дел новой Германии Г.Д.Геншер объяснял мотивы своего решения, он назвал сразу несколько причин: право на самоопределение, защита гражданских прав, уважение к правам меньшинств. Немецкий дипломат сознательно решил не ограничиваться провозглашением первого принципа, так как его благотворность многим казалась сомнительной.

Коалиция христианских и свободных демократов приветствовала внешнеполитическое решение Геншера. Социал-демократы, находившиеся тогда в оппозиции, отнеслись к признанию хорватского и словенского суверенитета куда более сдержанно. Представитель оппозиции предупредил ликующих депутатов Бундестага об опасности односторонних действий и высказал мнение, что ответственная политика Германии предполагает необходимость действовать через международные организации, прежде всего через Европейский союз, а также через Организацию по безопасности и сотрудничеству в Европе.

Германская инициатива привела к тому, что принцип самоопределения оказал существенное влияние на государственное строительство в Восточной Европе и — в особенности — на территории бывшей Югославии. Поддержка ФРГ объективно способствовала этническому самоутверждению некоторых европейских партнеров Германии. Новые независимые страны, как правило, не допускали и мысли об официальном утверждении двуязычия (по бельгийскому, финскому или канадскому образцу) и о прочих знаках уважения к меньшинствам в новых странах.

*

Основные страны Запада не воспротивились германской политике поспешного признания новых государств — без реальных гарантий соблюдения прав меньшинств. Такому развитию событий способствовало благожелательное отношение Вашингтона к Германии, национальному самоопределению которой США только что (отчасти вопреки Лондону и Парижу) помогли.

Но безусловная поддержка немецких инициатив администрацией Джорджа Буша еще не означала, что в американских политических кругах отсутствовали сомнения. Сенатор Дэниел Патрик Мойнихен напомнил соотечественникам, что президент Вудро Вильсон использовал принцип самоопределения в 1918 г. с конкретной целью — сокрушить многонациональные державы, что это было частью дипломатии военного времени. Эпигоны 1990-х гг. использовали это орудие в мирное время — и фактически сокрушили Хельсинкский акт 1975 г., в котором был ясно зафиксирован приоритет принципа государственного суверенитета. Мойнихен писал как о величайшем уроке века о том, что «меньшинства желают самоопределения для себя, чтобы отрицать его для других».

Многие специалисты на Западе признают, что «столетний опыт взаимоотношений движений националистического самоопределения и демократии остается всё более проблематичным». В этом смысле «дипломатия Бонна создала чрезвычайно настораживающий прецедент... Послание, полученное Любляной, Загребом и всеми, кто того желал, значило, что принцип самоопределения может легитимно крушить многонациональные государства». А наилучший способ добиться помощи — «вызвать оборонительную войну, а с нею и международную симпатию, за которой следует дипломатическое признание».

До сих пор остается неясным, удастся ли выработать надежно проверяемые и общепризнанные критерии, оправдывающие сецессию и создание суверенных государств. Ни международные юристы, ни политики, ни историки пока не справились с такой задачей. Общая линия рассуждения специалистов идет в следующем русле: «Необходим континуум компенсационных мер, начинающихся с защиты прав личности, переходящих в защиту прав меньшинств и оканчивающихся сецессией исключительно в крайнем случае».

Карл Поппер, идеолог философского рационализма, не знал на этот счет сомнений: «Национализм взывает к нашим племенным инстинктам, к страстям и предрассудкам, к нашему ностальгическому желанию освободить себя от груза индивидуальной ответственности». А английский ученый Альфред Коббен и вовсе не допускал двусмысленности: «Самоопределение потеряло свою историческую уместность».

Энтони Смит подчеркивает, что возникновение всё новых и новых малых государств «имеет тенденцию порождать широкий поток беженцев, эмигрантов, потерявших ориентацию в жизни людей». Это было сказано еще до событий 1990-х гг.

Как полагал Эрих Фромм, «люди практически беззащитны перед угрозой демагогического манипулирования». Битва против предрассудка продолжается...

После бурных событий 1989—1995 гг. наступило своего рода затишье. Относительное, разумеется. Возникла Эритрея. Шотландия и Уэльс проголосовали за создание собственных парламентов. Вновь обострилась ситуация в Ольстере. Идут военные действия в Курдистане. Не утихает конфликт в Кашмире. На виду у всех драма в Косово.

Стало ясно, что этнические конфликты как бы заменили противостояние Востока и Запада. Увы, вместе с Хёрстом Ханнумом из Тафтского университета мы уже можем смело сделать вывод: «Словесная дань уважения еще отдается принципу территориальной целостности, но распад в течение десятилетия Советского Союза, Югославии, Чехословакии и Эфиопии воспринимается многими протонациями, претендующими на национальное самоопределение, как самый важный прецедент».

Многие приверженцы национального самоопределения утверждают, что игнорирование этого принципа аморально. Это так, если считать аксиомой, что сохранить самобытность можно только выдворив носителей чужого культурного стереотипа за свои территориальные пределы, если личность должна уступить традиции, пристрастию, предубеждению.

Даже Вудро Вильсон полагал, что в случае наличия у группы населения полных политических прав на личное избирательное волеизъявление, «внутреннего самоопределения» вполне достаточно для защиты групповой идентичности. Западные авторитеты указывают на каталонцев, шотландцев, уэльсцев, индийских тамилов, квебекцев. Эти примеры, впрочем, отнюдь не бесспорны...

*

Не представляется панацеей использование таких средств демократического разрешения конфликтов, как референдумы и плебисциты. Ведь носитель конкретного культурного кода дает на референдуме ответ вовсе не на тот вопрос, который ему задают. Он чаще всего отвечает, что любит свою общину, свой язык, свои традиции. Человек выступает уже не как гражданин страны, а как представитель этноса.

Опыт человеческого общежития заставляет избегать благодушия в деле, которое повсеместно оборачивается кровью, которое на наших глазах унесло больше жизней, чем вся холодная война. Едва ли не каждое государство на Земле было основано в результате завоевания. Значит ли это, что человечество ничему не научилось, что понятие цивилизация годится лишь для энциклопедий, что кровь прошлых столетий должна звать к новым кровопролитиям?

Никто и никогда не мог (и никогда не сможет) определить объем той дани, которую якобы должны заплатить потомки завоевателей за несправедливости прошедших веков. Восстановление попранных прав возможно только на основе гражданского равенства, а отнюдь не на сокрушении сложившегося эмоционального, интеллектуального, культурного и экономического порядка во имя этнических идеалов.

«Если мы будем сражаться с прошлым, — говорил Черчилль, — мы потеряем будущее».

Совершенно очевидно, что рабы «исторической правды» всегда избирают отдельный — удобный для пропаганды — фрагмент национальной истории, игнорируя общее историческое полотно. Когда речь заходит о территории, взыскующий справедливости этнос указывает на карты, из которых отчетливо видно, что предки представителей этой группы сами были успешными завоевателями. Когда же в ход идут аргументы, призванные обличить обидчиков, упоминаются события, связанные с былыми национальными унижениями. Когда речь заходит о культуре, пропагандисты упоминают, естественно, периоды культурного подъема.

При всех таких манипуляциях вне поля зрения национальных идеологов оказываются те эпохи, когда этнос просто сосуществовал с соседями и делил с ними беды и триумфы.

*

От нас во многом зависит выбор пути. Великие державы и международные организации (начиная с ООН) в будущем окажутся перед необходимостью выработать взвешенное отношение к центробежным силам современного мира. Если сейчас не удастся найти базовые правила, то цепной реакции этнического распада не будет предела.

Вырабатывая такие правила, прежде всего нужно ответить на вопрос о том, расширяет ли, обогащает ли государственное самоопределение права всего населения, затронутого данным этническим порывом. Иными словами: не слишком ли большой окажется плата за передел государственных границ.

По мнению Х.Ханума, «важно отвергнуть утверждения, что каждый этнически или культурно отличный от других народ, нация или этническая группа имеет автоматическое право на свое собственное государство или что этнически гомогенные государства желательны сами по себе. Даже в тех условиях, где гражданские права соблюдаются, глобальная система государств, основанных преимущественно на этническом принципе или на исторических претензиях, определенно недостижима».

В любом случае обособление одной национальности будет означать попадание в якобы гомогенное окружение новых этнических меньшинств. История повторится — пусть на меньшем витке спирали. Снова определится этническое большинство и сработает прежний стереотип: добиваться прав не за счет равенства, а за счет сецессии...

Между тем право на сецессию, ныне декларируемое на всех континентах, никогда не признавалось международным сообществом как норма. Международное право не регламентирует и не описывает подобного права, даже не определяет условий, при которых такое право могло бы быть отстаиваемо в будущем.

К примеру, Северный Кипр существует значительно дольше, чем длилось совместное проживание турецкой и греческой общин, но мировое сообщество так и не признало этого государства, равно как не признало оно инкорпорации Индонезией Восточного Тимора или претензий Марокко на Западную Сахару.

Еще раз повторим, что международное право не предусматривает сецессии. Следовательно, нельзя утверждать: «Мы нация и поэтому имеем право на собственное государство».

Целью должно быть гражданское равенство, дающее все возможности для развития своей культуры, а не суверенитет как таковой.

Двусмысленность в решении этого вопроса будет периодически порождать то, что мы видим на горьком примере Югославии. Напомним, что в Декларации о правах меньшинств, принятой Генеральной ассамблеей ООН в 1992 г., говорится о «защите прав меньшинств на активное участие в культурной, религиозной, социальной, экономической и общественной жизни». И ни слова о праве на сецессию.

*

Современная неясность в международно-правовых ориентирах может быть преодолена лишь утверждением приоритета принципа незыблемости существующих границ. К этому обязывают кровавые уроки 1990-х гг.

Наивными теперь кажутся построения тех, кто десятилетие назад провозглашал «конец истории», кто воспевал общемировую взаимозависимость, глобализацию международного развития, видя панацею в Интернете или в CNN, в экономическом и информационном единстве мира. Выясняется, что преждевременная модернизация сознания отрывает индивида (и группу индивидов)
от реальной почвы. А реально то, что, утверждая принцип национального самоопределения, мы сделаем двадцать первый век временем, когда на карте мира возникнут еще двести государств и процесс их образования (а отнюдь не глобализация и не Интернет) станет смыслом существования нескольких следующих поколений.

Тем не менее многие политики и политологи считают поворот мировой истории к повсеместной реализации принципа самоопределения неизбежным. Бывший председатель Национального совета по разведке Центрального разведывательного управления США Грехем Фуллер даже не питает сомнений: «Современный мировой порядок существующих государственных границ, проведенных с минимальным учетом этнических и культурных пожеланий живущего в пределах этих границ населения, ныне в своей основе устарел. Поднимающиеся силы национализма и культурного самоутверждения уже изготовились, чтобы утвердить себя. Государства, не способные компенсировать прошлые обиды и удовлетворить будущие ожидания, обречены на разрушение. Не современное государство-нация, а определяющая себя сама этническая группа станет основным строительным материалом грядущего международного порядка».

В течение века, полагает Фуллер, произойдет утроение числа государств — членов ООН. И остановить этот процесс невозможно. «Хотя националистическое государство представляет собой менее просвещенную форму социальной организации — с политической, культурной, социальной и экономической точек зрения, чем мультиэтническое государство, его приход и господство попросту неизбежны».

Преобладает, например, предположение, что после неизбежного коллапса коммунистической системы в Китае Пекин не сумеет удержать в рамках единого государства жителей Тибета, уйгуров и монголов. Многие уверены, что Индия потеряет Кашмир.

Но это только верхушка айсберга. Практически все современные государственные границы являются искусственными (включая, скажем, кажущиеся после Линкольна столь прочными рубежи США). Если не остановить реализацию принципа национального самоопределения, более того, отнестись к этому процессу как к демократическому завоеванию, то можно с легкостью предсказать судьбу многих народов, борющихся за свою государственность.

*

Главная жертва происходящего глобального переворота — суверенное государство. Даже недавно получившие независимость государства обречены распасться, если использованный ими самими принцип национального самоопределения будет последовательно реализован этническими меньшинствами. И не стоит чересчур надеяться на спасительную глобализацию — в ней неизбежно будут приобретшие и потерявшие, что при господстве идеи самоопределения только ускорит распад.

Не счесть сопровождающих торжество принципа самоопределения потерь. Это и рост безработицы, и развал городского хозяйства, и небрежение экологией, и примитивизация жизни, и несоответствие нового государственного языка нормам современной технической цивилизации, и проблемы с ситемой социальной взаимопомощи. Может быть, самое печальное в том, что процессу, как уже упоминалось, не будет конца.

Американский специалист спрашивает: «Небольшая Грузия получила независимость от Москвы, но сразу же ее северо-западная часть — Абхазия — потребовала независимости. Кто может гарантировать, что северная, мусульманская Абхазия не потребует независимости от южной, христианской Абхазии?»

А эскимосы Квебека?..

Если принцип самоопределения взять за основу, не может быть никакого консенсуса по вопросу о том, «кому давать, а кому не давать» атрибуты государственности.

Американцы говорят, что президент Клинтон теперь уже не пошлет войска в Калифорнию, пожелай она государственной обособленности. Линкольн жил во время господства другого принципа...

Помимо всего прочего, демократическое государство ныне очень уязвимо. Оно, как правило, не готово предпринимать решительных шагов, сопряженных с насилием. Если само центральное правительство США признает главенство принципа национального самоопределения, то ему весьма трудно будет найти нового генерала Шермана — он не пойдет жечь Атланту, поскольку идея такого похода дискредитирована с самого начала.

Необратим ли процесс? Мировое сообщество должно принять трудное, но обязательное решение, сделать серьезный выбор: территориальная целостность государства или национальное самоопределение.

Единственный — и, может быть, последний — шанс перекрыть дорогу валу национального самоутверждения от Восточного Тимора до Шотландии — сознательно и определенно исключить грядущий передел политической карты мира. Следует вернуться к принципу незыблемости границ и поставить на защиту этого принципа мощь Организации Объединенных Наций, солидарность (пока еще имеющуюся) пяти постоянных членов Совета безопасности ООН, силу, которой обладал Абрахам Линкольн, противостоявший стремлению южных штатов к сецессии — даже демократически выраженному стремлению.