Владилен Виноградов

Век Екатерины

 

Внешняя политика после 1774 года

Триумф 1774 г. умиротворения не принес. Порта не смирилась с потерями, многие российские полки не были отведены на зиму в привычные места квартирования, а остались в порубежье. Им в Бессарабии противостояла турецкая армия, а флот под флагом полумесяца крейсировал у крымских берегов.

Понадобилась особая изъяснительная конвенция (март 1779 г.), чтобы подтвердить «все сомнительства без повреждения» Кючук-Кайнарджийского мира, но и после ее подписания раздоры не прекращались, и камнем преткновения служил Крым. Стороны опирались на своих ставленников из рода Гиреев — Шагина (Россия) и Девлета (Турция).

Войсками на подступах к полуострову командовал А.В.Суворов, уже прославившийся на поле боя; полководец в очередной раз утвердил Шагина у власти. Однако отсутствовала уверенность в преданности и стойкости хана; зрела мысль о присоединении беспокойного полуострова к России. Потемкин писал царице: «Крым положением своим разрывает наши границы... Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит... С Крымом достанется и господство в Черном море».

14 декабря 1782 г. последовал секретный рескрипт о приведении жителей ханства в подданство, желательно мирным путем, без кровопролития. Суворов, по согласованию с Шагином, удачно осуществил эту операцию. Воспользовавшись праздником, годовщиной восшествия Екатерины на престол, полководец пригласил на него татарскую знать со свитою (явились несколько тысяч человек) и устроил пир. Его устроители, заглянув в Коран, обнаружили, что Пророк запретил употреблять виноградное вино, но не хлебную водку (по крайней мере, так они интерпретировали соответствующие положения священной книги).

Шагин-Гирей в выступлении перед собравшимися сложил с себя ханское достоинство. Затем зачитали составленный Потемкиным манифест, в котором от имени императрицы татары призывались к присяге на верность скипетру России. Мурзы принесли клятву на Коране; их примеру последовали все присутствовавшие. После церемонии начался пир.

Екатерина, выразив удовлетворение, поручила князю «подтвердить сим верным нам подданным вновь уверения в непременной нашей к ним милости и благоволении при соблюдении неприкосновенной целости их природной веры».

Потемкину она писала: «С часу на час ожидаю объявления войны по интригам французов и пруссаков». Обошлось. Франция только что вышла из очередной войны с Великобританией, Пруссия — из затяжного конфликта с Габсбургской монархией, улаженного с помощью Екатерины. Международная ситуация столь круто изменилась к выгоде России, что турки наружно смирились и не посмели протестовать. Недоброжелатели за рубежом ворчали, но больше про себя... «На зависть Европы, — говорила императрица, — я весьма спокойно смотрю. Пусть балагурят, а мы дело делаем».

Российская дипломатия не сидела сложа руки. В 1778—1779 гг. связанный с баварским наследством узел противоречий привел к австро-прусскому столкновению. Иосиф II, родственник по супруге усопшего курфюрста Максимилиана III, добился от его наследника уступки ему около 2/5 территории герцогства. Этого не стерпел Фридрих II и потребовал своей доли. К нему присоединился саксонский монарх. Прусские войска вторглись в Чехию. Однако «старый Фриц» был уже только тенью энергичного, способного на рискованные действия великого полководца Фридриха II.

Прусско-саксонское воинство не смогло преодолеть австрийского сопротивления, застряло в Чехии, мокло под осенними дождями и маялось от желудочных болезней. Выход обе стороны видели в примирении. Посредниками выступили Екатерина II и Людовик XVI. Посланец императрицы князь Н.В.Репнин заехал к Фридриху II. Короля он застал в болезни и меланхолии. Прикованный к креслу приступом подагры, укутанный в одеяло, монарх производил жалкое впечатление.

С австрийцами удалось достигнуть компромисса. Иосиф II удовлетворился приобретением округа Инн; Пруссии обещали графства Аншпах и Байрейт — после прекращения рода их владетелей. Россия и Франция взяли на себя роль арбитров в европейских делах. Фридрих II благодарил Екатерину в тонах подобострастных: «Ваше императорское величество сказали: да будет мир, и мир свершился... Столь высокомерный двор, каков двор Австрии, был побежден простым словом, произнесенным Вашими священными устами — вернее, чем если бы он проиграл не знаю сколько сражений». По мнению некоторых западных историков, именно «этот мир знаменовал вступление России как великой державы в европейскую политику».

Дело о баварском наследстве окончательно убедило Иосифа II, что без поддержки России и шагу ступить нельзя. Жители его нидерландских владений (будущей Бельгии) бунтовали, напряженности в отношениях с Пруссией не виделось конца. В 1780 г. скончалась королева Мария-Терезия, Екатерину не переносившая, и руки ее сына во внешних делах оказались развязанными.

Воспользовавшись поездкой царицы в Белоруссию (1780), австрийский император просил о встрече. «Это предложение свидетельствовало об авторитете России... Кайзер осознал, что иначе ему не осуществить своих честолюбивых замыслов»4. Встреча состоялась в Могилеве, затем «граф Фалькенштейн» (Иосиф путешествовал инкогнито) посетил Питер.

Встревоженный Фридрих II послал в северную столицу своего наследника — отвращать Екатерину от сближения с Веной. Не удалось. В умах ее и Потемкина вызревал греческий проект, предполагавший активизацию балканской политики, что требовало сотрудничества с Габсбургами.

А отношения с Великобританией ухудшались. Многолетние переговоры о возобновлении ранее связывавшего Лондон и Петербург союза буксовали. Англичане ставили условие — получение русской помощи в случае любого нападения на их владения в Индии или Америке.

Екатерина не проявляла ни малейшего желания ввязываться в крупномасштабные конфликты во имя защиты британских интересов. Когда же дело дошло до «созрелой кризисы» (выражение А.С.Мусина-Пушкина) в отношениях Англии с ее американскими колониями, то сам разговор о союзе стал беспредметен. Лондон нуждался в пушечном мясе для посылки за океан. В мае 1775 г. поверенному в делах Р.Гэннингу предписали как бы «нечаянно» затронуть вопрос о вербовке солдат. Сказано — сделано. Первая реакция сбила дипломата с толку: Екатерина через Панина передала заверения в дружбе и желании помочь. Сам Никита Иванович привычно источал улыбки.

Ободрившийся Гэннинг представил конкретные пожелания: 20 тыс. солдат для отправки в Канаду с выплатой 7 фунтов стерлингов за каждого. Впрочем, понукали Гэннинга из Лондона, «увеличение военной силы столь желательно», что расходы не важны. Спешно был прислан проект соглашения — готовность экспедиционного корпуса к 15 марта 1776 г. и отправка его на два года за океан, довольствие по нормам британской армии.

Екатерина спохватилась: ее любезность приняли всерьез, и выразила пожелание «скорейшего окончания несогласий с американцами» — тогда-де и войска не понадобятся. Дипломат вынужден был «поразить самым неприятным образом» свое правительство и сократил число запрашиваемого контингента до 15 тыс. человек. Царица, упорно отказывавшаяся принять английского представителя, продиктовала личное письмо королю Георгу III (сентябрь 1775 г.): после недавней войны российская армия переживает большие трудности, и крайне нежелательно надолго отрывать солдат от родины. Она, императрица, не подозревала, что испрашиваемое у нее «пособие» выразится в многотысячном войске, и предалась размышлению о последствиях для достоинства России в случае участия в усмирении восстания7.

Взаимное отчуждение двух правительств возросло после опубликования Екатериной принципов вооруженного нейтралитета (февраль 1780 г.). Поводом послужил захват британским флотом, блокировавшим побережье восставших колоний, торговых судов нейтральных стран, включая российские. Корабли и их грузы подверглись конфискации. Изданная Екатериной декларация провозглашала право нейтральных государств торговать с воюющими сторонами всеми товарами, за исключением оружия и боеприпасов.

Этот документ лег в основу кодификации международного морского права, к нему присоединились Дания, Голландия, Пруссия, Австрия, Португалия, Королевство Обеих Сицилий, образовавшие Лигу вооруженного нейтралитета. Соединенные Штаты Америки и воевавшие на их стороне Франция и Испания признали его принципы. Британский кабинет оказался в изоляции и, разумеется, не забыл и не простил нанесенного ему дипломатического поражения. Россия воочию продемонстрировала свой возросший международный авторитет.

Так, в венце славы, встретила Екатерина двадцатилетие своего царствования. Россия — на вершине могущества. В туманной дали скрылось время, когда пятнадцатилетняя девочка заключала свое письмо прусскому королю словами «смиренная и покорная кузина и слуга». Теперь великий Фридрих II сообщал ей: «Вся Германская империя гордится тем, что Вы там увидели свет». Гордый римский цезарь вторил прусскому сопернику, заверяя Екатерину в «нежной привязанности и искренней дружбе ... на всю жизнь». Bлacтитeль дум Европы Вольтер именовал императрицу Семирамидой Севера. Волны лести подступали к подножию трона, и Екатерина с удовольствием в них погружалась.

В тщеславной голове рождались фантастические замыслы. Партнером и соавтором в их сочинении выступал склонный к полету в мыслях Потемкин. Казалось, что Османская империя вот-вот испустит дух, и на ее развалинах можно будет возродить византийскую монархию.

Австрийский император пришел к выводу: броска России на Балканы не остановить; значит, надо принять в нем участие, войти в долю, — и запросился в союзники. Свидание в Могилеве, продолженное в Петербурге (1780), позволило обговорить условия сближения.

В феврале 1781 г. австрийский посол официально известил петербургский двор «о желании государя его утвердить настоящую между ними дружбу и доброе согласие трактатом обороны и гарантий взаимных». Екатерина немедленно дала положительный ответ. Обращает на себя внимание следующая фраза в ее рескрипте: «Мы равно удалены как присвоить себе первенство которою либо из коронованных глав, так и уступать что-либо из прав совершенного равенства». Тем самым Екатерина отвергла приписываемое ей стремление к гегемонии на континенте.

Основные положения договора удалось быстро согласовать. «Камень претыкания» (так в документах) появился неожиданно. Разногласия возникли не по содержанию трактата, а по его оформлению: римский цезарь ни за что не соглашался ставить свою подпись второй даже в экземпляре, предназначавшемся российской стороне. Иосиф ссылался на необходимость «сохранения уникальных прерогатив достоинства, которым он обязан избранием»: нельзя-де создавать прецедент. «С незапамятных времен, — утверждали австрийцы, — вошло в обычай, что император римский не признает очередности в трактате ни с одной из держав».

В российском ведомстве иностранных дел возражали: «Пускай то правда, что из самой древности римские императоры не алтернировали в трактатах с другими державами; но и то правда, что время не может узаконить злоупотреблений». Екатерина отвечала Иосифу: «Мы не обыкли подражать примеру других, но шествуем тою дорогою, которою ведет нас истинная слава, достоинство и могущество вверенной нам от Бога империи... Не соглашались мы, конечно, и ни для чего на шаг унизительный и низводящий нас в степени величия нашего... Мои правила быть суть: никому места не отымать и никому не уступать».

Императрица всё же нашла выход из протокольного тупика, предложив заключить союз путем обмена личными письмами монархов аутентичного содержания (соответствующие послания помечены 21 и 24 мая 1781 г.). Стороны договорились о совместных усилиях для сохранения мира в Европе; если же одна из них подвергнется нападению, другая окажет помощь корпусом в 10 тыс. человек пехоты и 2 тыс. кавалеристов или предоставит субсидию в 400 тыс. руб. Обязательства отпадали в случае, если бы Россия оказалась вовлеченной в военные действия в Азии, а Австрия — в Италии. Оба монарха гарантировали целостность владений Речи Посполитой и ее конституцию.

Важнейшее положение договоренности содержалось в ее секретной статье: Иосиф за себя, своих наследников и преемников признавал Кючук-Кайнарджийский трактат и изъяснительную конвенцию 1779 г. В случае нарушения их Портой он обещал объявить ей войну через три месяца после поступления из Петербурга соответствующего запроса и выставить на поле боя силы, равные российским. Не менее многозначительными были условия, взятые на себя Екатериной: она признавала Пассаровицкий (Пожаровецкий) австро-турецкий договор, по которому Габсбурги приобрели Северную Сербию с Белградом, Малую Валахию и часть Боснии. Странно, но царица признала также Белградский договор 1739 г., по которому австрийцы все указанные территории утратили. Давалось также согласие на присоединение к Габсбургским владениям Северной Буковины.

Всё удавалось царице. Казалось, уж натиска двух империй Турция не выдержит, и нечестивые агаряне изыдут туда, откуда пришли, т.е. в Азию. «Греческие увлечения» Екатерины росли как на дрожжах.

 

Путешествие в Новороссию

В 1787 г. Екатерина откликнулась на настойчивые просьбы Потемкина и совершила путешествие на Украину и в Крым. Кавалькада тронулась в путь морозным январем, за царским следовало еще сто двадцать возков. Императрицу сопровождали послы Австрии, Франции и Великобритании. В городах императрицу встречали хлебом-солью и устраивали в ее честь балы. Вечером ранняя тьма окутывала землю, и на обочинах дороги, по которой мчался необычный обоз, пылали костры из цельных стволов деревьев. На почтовых станциях путников ожидали табуны сменных лошадей.

В Киеве общество задержалось почти на три месяца — ждали, пока вскроется Днепр; дальше путь лежал на судах вниз по реке. Несколько подпортил настроение Потемкин: он поселился в Киево-Печерской лавре и подолгу беседовал с монахами. В Канев загодя для встречи со своей экс-возлюбленной прибыл польский король Станислав-Август. Рандеву на Днепре прошло холодно и официально. Канули в Лету годы, когда юная великая княгиня Екатерина Алексеевна бегала на свидания с красавцем поляком в дом Льва Нарышкина.

С императором Иосифом встреча произошла позднее, когда компания двинулась вниз по Днепру. Римский цезарь пребывал не в духе: форма приглашения, полученного от бывшей принцессы Цербетской, показалась ему недостаточно почтительной. Своей поездке «граф Фалькенштейн» придал неофициальный характер; его сопровождали один генерал и два служителя. Узнав о приближении самого знатного и желанного гостя, Екатерина поспешила ему навстречу из Кременчуга. Свидание состоялось в местечке Новые Кайданы и ознаменовалось легким конфузом: никто не позаботился о трапезе для августейших особ. И вот, по словам царицы, «князь Потемкин затеял сам пойти в повара, взяв принца Нассау в поваренки, а генерала Браницкого в пирожники. Их величествам никогда еще со дня их коронаций не случалось иметь столь блистательной прислуги и столь плохого обеда».

Кайзера не покидало желчное настроение. Закладывая второй, после Екатерины, камень в фундамент екатеринославского собора, он отчетливо пробормотал: «И последний». Севастопольская гавань императора восхитила, но воздвигнутые укрепления он счел построенными на песке. «Путешествие проходит в беспорядке, превосходящем всякое воображение»; «пища подается в изобилии, но по большей части скверная, тяжелая и холодная», повсюду — неописуемая неразбериха.

Kaнцлеру Кауницу Иосиф писал: «Императрица умирает от желания возобновить дело с турками, она не прислушивается ни к каким доводам; самолюбие и везение ослепляют ее в такой степени, что она верит, будто способна в одиночку осуществить всё желаемое». В письме послу Людовика XVI Л.Ф.Сегюру австрийский монарх заметил: «Я вижу более блеска, чем дела».

Иосиф за деревьями не увидел леса: быстрого заселения и освоения громадного края. Одних лиц мужеска пола в Новороссии насчитывалось 350 тыс. душ. В Херсоне числилось 1200 домов, 24 тыс. жителей. Тогда это выглядело солидно. Иосиф же всё ворчал: крепостные стены в Херсоне-де рухнут при первом же салюте, и неприятель не потребен для взятия его; корабли в Севастополе затонут сами по себе, ибо построены из сырого и даже гнилого дерева... Тем не менее флот маневрировал пред очами коронованных особ, пушки палили в торжественном салюте, стража из вновь обретенных подданных — крымских татар — гарцевала вокруг кортежа императрицы...

По возвращении домой кайзера ожидали крупные неприятности: бельгийцы отказались платить вновь введенные налоги, а министры проявили в переговорах с ними непростительную слабость. Иосиф рвал и метал: «Когда эта раздраженная и обезумевшая публика увидит, что ее боятся, она способна на всё; я удивлен, что брюссельцы и фанатики, их возбуждающие, еще не потребовали снять с меня штаны, и правительство не дало заверения, что я отошлю им их».

Возвращение в Петербург Екатерины со свитою было далеко не помпезным. Лето выдалось жаркое, солнце иссушило поля, предвещая голодный год. Из казны — невиданное дело — выделили деньги на покупку зерна за рубежом. Из Стамбула поступали тревожные вести: там готовились к войне.

 

Перед новой войной

Турки словно на углях сидели — и было отчего. В Херсоне августейшие путешественники проехали под аркой с греческой надписью «Дорога в Константинополь». В Севастополе монархи инспектировали черноморскую эскадру России, а на горизонте маячили паруса четырех турецких линейных кораблей.

Не успела Екатерина вернуться в Петербург, как грянул турецкий ультиматум, точнее — даже два. В первом содержались требование отказаться от протектората над Грузией и претензия на право осмотра русских торговых судов, проходивших через Проливы. Не дождавшись ответа, Порта предъявила второй ультиматум: 5 августа 1787 г. посланнику Я.И.Булгакову вручили бумагу совершенно наглого содержания — возвратить Османской империи Крым и признать недействительным Кючук-Кайнарджийский трактат. Булгаков счел бессмысленным отправлять ноту в Петербург, и был немедленно заключен в Семибашенный замок — скорбное пристанище многих его предшественников. Предвидя печальный конец своей миссии, Яков Иванович заранее предусмотрительно укрыл архив и шифры. 13 августа Высокая Порта объявила России войну.

Гроза, как всегда, разразилась не вовремя. Екатерина после триумфального вояжа пребывала в безмятежном состоянии: «Дела в Европе позапутываются, — писала она Потемкину, — цезарь посылает войска в Нидерланды, король прусский противу голандцев вооружается ... прочие державы бдят, а я гуляю по саду». Светлейший, поглощенный планами освоения Причерноморья, мечтал, «как бы протянуть еще два года». Не позволили.

Впрочем, с нелегким сердцем принимали решение и османские сановники: «При провожании [российского посланника в Семибашенный замок] чины Порты почти плакали, — свидетельствовал Булгаков, — дорогой, кроме уныния, на всех лицах не было приметно, и ни одного слова никто не произнес».

7 сентября императрица подписала ответный манифест; война стала реальностью.

Кажется, никогда прежде российское оружие не покрывало себя подобной славой: Кинбурн — Очаков — Рымник — Измаил — Мачин — морское сражение при Калиакрии. А.В.Суворов увенчал себя лаврами великого полководца, взошла звезда Ф.Ф.Ушакова, тогда еще контр-адмирала. Их подвиги описаны историками, прославлены в литературе, драматургии и киноискусстве, воспеты поэтами.

Но существует и другая сторона разыгравшейся драмы: Европа оказалась на грани войны, подобной Семилетней и Тридцатилетней; России угрожала коалиция Швеции, Великобритании, Пруссии, Польши и Турции. Эта возможная и непредсказуемо опасная схватка обойдена вниманием и в науке, и в литературе. Более ста лет назад второй екатерининской войне с Турцией посвятил свой труд полковник генерального штаба А.Н.Петров. С тех пор — ничего в духе комплексного подхода.

Манифест Екатерины содержал знаменательную фразу: Кючук-Кайнарджийским миром Россия доказала, «что и в счастливой войне не приобретение, но оборона и спокойствие государства нашим было предметом»23. Сама эта формулировка — свидетельство отсутствия широких завоевательных планов. Ни малейших следов Греческого проекта, сугубо прагматическая оценка ситуации. В совете при высочайшем дворе царила тревога: засуха, неурожай, голод во многих местах. Лихорадочную поспешность, с которой турки ввязывались в войну, можно было объяснить лишь тем, что они рассчитывали на внешнюю поддержку.

Утешало то, что из игры выбыла Франция, находившаяся на пороге революции: «Нет нам причины опасаться больших препятствий со стороны Франции и по ее бессилию», — это констатация 1788 г. Через два года — еще определеннее: Парижа «в политике европейской не существует».

Иосиф II при первой вести о войне успокоил Екатерину: «Будучи верен обязательствам, связывающим меня как союзника с В.И.В., и еще более — нежной дружбе и теплой привязанности на всю жизнь, я готов доказать всеми возможными средствами, что Ваше дело является и моим». Правда, войну он объявил с некоторым опозданием (29 января 1788 г.).

Военная коллегия распорядилась о снаряжении сильной, в 15 линейных судов и фрегатов, эскадры для посылки в Средиземное море; подвиги моряков А.Г.Орлова и Г.А.Спиридова были у всех на памяти, вторая Архипелагская экспедиция сулила успех.

Жизнь внесла в эти планы коррективы. Из Лондона поступили вести, положившие конец средиземноморским расчетам: британские моряки отзывались из российского флота. Екатерина вспылила и хотела в ответ направить сердитую ноту, но ее отговорили от этого бесполезного шага. «Политический щенок Фрезер» (как она называла поверенного в делах) получил от своего кабинета «гордое и надменное письмо» и заявил первоприсутствовавшему в Коллегии иностранных дел И.А.Остерману о «равенстве дружбы к России и Порте». А без санкции владычицы морей, без ее готовности предоставить свои порты для стоянки по пути нечего было и думать об экспедиции в Архипелаг; поход превращался в авантюру. Вместо поддержки Уайт-холл назойливо предлагал посредничество, причем явно благоприятное для Турции.