Германцам ведь тоже не чужда идея Евразии, — достаточно взглянуть на немецкие улицы в казахских селениях. Порядок, чистота и совершенная естественность. Подчас даже родного языка не знают, но быт, быт... Если бы дошли, по всему континенту устроили сплошую Германию.

Домик, палисад, цветы на окошке. «Anchen, пора домой. Anchen, папа будет сердиться». И Анхен послушно идет к дому. «До свидания, Франц. До свидания, Иоганн». Сценка где-нибудь между Воркутой и Благовещенском.

Никаких национальных проблем. Ни у чувашей, ни у славян. Никакого ислама. Только католичество и протестантизм. Никаких разбойников — разве что пара иммигрантов, беседующих о Шиллере, о славе, о любви. Только крестьянские войны под знаменем окровавленной рубахи. А в конечном счете — капитализм, Макс Вебер да теория стадий роста: Ростоу не зря уцелел в том бою, где погиб Петя Ростов.

Ростоу, впрочем, американец — с него и взятки гладки. У них даже империя начала расти после покупки Аляски, довольно удачно обмененной на полновесные рубли и несколько десятков худосочных обитателей Брайтон-Бич. У германцев с империями всё сложилось интереснее: некоторые из них стали чем-то вроде Франции, а иные и вовсе выродились в Лотарингию с Арелатом. Эльзас оказался по соседству совсем уж случайно, а Анхен из Темиртау так и не смогла подружиться с тюрингской Эльзхен.

Немецкая культура породила самый страшный тип колонизации. Покоренным народам не оставляли надежды. Аристократию выводили под корень, простолюдины быстро осваивали речь победителей. Везде торжествовал Рейх. Отточенная форма, образцовый порядок. У каждого города — устав, на центральной площади — собор и ратуша; рядом — уставшие от невозможности каких бы то ни было происшествий стражники, по привычке ратующие за порядок, который гарантирует отсутствие непредусмотренных магдебургским правом страданий. Даже голландские буржуа, отправляясь в ночной дозор, не проверяли с такой дотошностью документы у южан, обликом походивших на валлонов, а нравом — на валенсийских бандитов, персонажей Потоцкого и на пламенных сторонников его небезызвестного соотечественника Леха Валенсы.

Польша, однако, все-таки уцелела во время Drang nach Osten — в отличие от Страны пруссов, ставшей фактом исторической географии. Пруссия — единственная европейская страна, обращенная в христианство в результате поголовного истребления аборигенов — превратилась в колыбель немецкой государственности.

Тщательно регламентируя современную им действительность, немцы — на свою беду — всегда сохраняли склонность к скрупулезным (skrupellos — слово немецкое) исследованиям. Бытовая добросовестность и внимание к деталям позволяли им исчерпывающе описывать исчезающее. Рейх должен был быть вечным — германцы не доверяли времени. Оно неминуемо влекло к упадку, и только каталог утраченных форм позволял бороться с разложением. «Всегда можно зафиксировать внимание на идее или фрагменте орнамента и тем самым восстановить ситуацию, в которой они органично существовали», — писали Герман и Рудольф Бергеры, специалисты по прусской мифологии из города Кёнигсберга.

Братья Бергеры — типичные наследники немецкой смуты 20-х годов ХХ века. Старший из них, Герман, учился в Вене и попал там в кружок ариософов, последователей Листа. Ариософы были заняты поисками метафизических оснований германского духа, строили воздушные замки на границах Рейха и Шамбалы.

Между двумя мировыми войнами поклонников Новалиса и Гофмана привлекала любая тайна, если она льстила национальному самолюбию. Так интегральная традиция связала ведические гимны и штурмовые отряды.

Рудольф, влюбленный в брата, поступил в университет на родине. Он гулял у подножия памятника великого Канта, но интересовали его отнюдь не вещи в себе, а предметы весьма конкретные — Восточная Пруссия, ее исчезнувшие племена и языки. Однако источников не хватало, и многое предстояло додумывать. Эпоха покровительствовала мифотворчеству.

В середине 30-х братья предприняли совместные изыскания. Герман специализировался по сравнительному языкознанию. Рудольф выбрал этнографию.

Изучая описания балтийских народностей по старонемецким рукописям, Бергеры обнаружили следы странной мифологической системы, якобы распространенной у племени пруссов накануне германского завоевания... Детали, фрагменты, ничего основательного.

Католические писатели считали прусские мифы порождением примитивного язычества, тысяча первой вариацией неоформленных славянских легенд (балтов и славян немцы всерьез и не пытались различать — мир восточнее Одры-Одера был объектом, пространством, так и норовившим выпасть из времени, в котором Мартин Лютер ежегодно прибивал к соборным дверям свои тезисы, ничуть не нарушая плавного скольжения от придумавшего Filioque Карла Великого к любому очередному Гогенштауфену-Гогеннцоллерну). С пруссами и полемизировать было бы странно: ни лиц, ни характеров, ни мистерий, ни жрецов — простому человеку не за что зацепиться. Страх перед церковным судом и внятные образы христианства легко и окончательно вытеснили дедовские сказки из сознания местного населения.