...Почти достигший восьмидесятилетнего рубежа патриарх Филарет чувствовал себя неважно. Старость, а вместе с нею и немощи всё чаще давали о себе знать. «Пора на покой, – не раз думал, вздыхая, святейший. – Пора-то пора, да на кого оставить сына Михаила?»

В течение 14 лет, пока Филарет возглавлял иерархию русской Церкви, власть первого царя из династии Романовых значительно укрепилась. Михаил Федорович приобрел необходимые политические знания и навыки государственного управления. Но отец монарха знал, что успокаиваться никак нельзя: враги Романовых только и ждут того, чтобы овладеть царским троном.

Филарет понимал, что его преемник на патриаршей кафедре должен стать не только духовным наставником царя, но и его помощником в государственных делах. При этом на роль главы русской Церкви, по мнению царева отца, нужно было избрать такого человека, который не стремился бы играть самостоятельную политическую роль и не затмевал бы Михаила ни умом, ни личными качествами.

Вскоре такой человек нашелся. Им оказался псковский архиепископ Иоасаф – постриженник Соловецкого монастыря, родом из боярских детей. Иоасаф долгое время состоял при новгородском митрополите Исидоре, а в 1621 г. возглавил Псково-Печерский монастырь. Через шесть лет он был возведен в сан псковского архиепископа.

Иоасаф – человек смиренный. Но однажды, сам того не ожидая, он навлек на себя царский гнев. Случилось это как раз тогда, когда патриарх размышлял о своем возможном преемнике.

В 1632 г. во Псков приехали из Москвы немцы с грамотой – просили дозволения свободно торговать в городе, поставив в нем гостиный двор. Псковичам эта идея не понравилась. Посовещавшись, они отправили в столицу челобитную с убедительной просьбой не разрешать немцам торговать в их городе. Среди важных персон, подписавших этот документ, был и Иоасаф.

В московских правительственных кругах псковскую челобитную расценили как попытку оказать сопротивление верховной власти – и решили наказать ослушников. Опале подвергся и владыка Иоасаф: патриарх Филарет отправил архиепископа за штат.

Реакция Москвы обескуражила власти Пскова. Однако они быстро сориентировались и нашли выход из затруднительного положения: послали в столицу 3 тыс. рублей золотом – сумму по тем временам весьма значительную. Как вскоре оказалось, подарок пришелся кстати. Московское правительство, сменив гнев на милость, повелело: немцам ставить гостиный двор за городом.

Получил прощение и архиепископ Иоасаф. Филарет решил передать кафедру Иоасафу. Патриарх рекомендовал псковского владыку сыну и в 1633 г. со спокойным сердцем ушел в мир иной.

Поставление Иоасафа происходило в 1634 г. Несмотря на то, что на него указал сам Филарет, соблюдены были все приличествующие событию формальности: архиереи в Успенском соборе избрали трех кандидатов, одним из которых, естественно, был Иоасаф. Царь остановился именно на этой кандидатуре.

Как и следовало ожидать, после смерти Филарета роль предстоятеля Церкви в Московском государстве изменилась. Иоасаф и его преемник Иосиф довольствовались титулом великий господин (Филарет именовался великим государем).

Царь Михаил Федорович редко привлекал Иоасафа к решению политических дел. Бывало, даже некоторые церковные вопросы решались без одобрения патриарха.

Впрочем, время от времени царь обращался за советом к Иоасафу. Однако последний в таких случаях старался уклониться от решения; он говорил, что «государевым богомольцам» негоже давать советы по светским делам.

Один из хорошо осведомленных современников сообщал, что патриарх «во нравах же и житии добродетелен был, а ко царю не дерзновен».

В первой половине XVII в. ревнители церковного благочестия отмечали неподобающее поведение многих прихожан: «А миряне стоят в церкви с бесстрашием, во время святого пения творят неподобные беседы со смехом, поучения святых отцов презирают, наставления от священников не приемлют и самих священников поносят и укоряют». Нередко можно было наблюдать, как нищие с распущенными волосами, обвешанные веригами и одетые в черные одежды наподобие монашеских, ползали в ногах у молящихся во время пения, порой затевая перебранки и потасовки.

Многие священники и церковнослужители также не отличались благочестивостью. «Иные же священники, – свидетельствовали современники, – сами беседуют и бесчинствуют в церкви и, угождая мирянам, не поучают их благочинию и благоговению. Обедни служат без часов ... во дни великого поста совершают церковные службы весьма скоро, не по правилам, а по своему умышлению». Некоторые пьянствовали, занимались мздоимством и тому подобными неблаговидными делами.

В 1636 г. девять нижегородских священников обратились к патриарху Иоасафу с челобитной. Они указывали на многочисленные настроения в жизни приходского духовенства и просили строго наказать провинившихся. Подобные жалобы поступали к святейшему и из других мест. Патриарх, не в силах изменить что-либо коренным образом, время от времени посылал поповским старостам памятки с требованием решительно пресекать случаи бесчинства.

Не могли служить примером для приходского духовенства и некоторые архиереи. Будучи приглашенными к царю на трапезу или к патриарху для совещаний, епископы нередко переругивались, желая сесть ближе к государю или святейшему.

Патриарху, впрочем, удалось прекратить подобные споры. Иоасаф подробно расписал, кто из архиереев по своему должностному положению выше, а кто – ниже. Труднее оказалось искоренить накопившиеся за многие десятилетия недостатки в практике богослужения. Одна из проблем была связана с так называемым многогласием – одновременным чтением и пением различных молитв и текстов.

Трудно сказать, когда возник обычай сокращения церковной службы путем многогласия. Издревле считалось грехом пропустить какие-нибудь тексты или песнопения в ходе богослужения. Хорошо известно, что русские люди регулярно ходили в храмы, однако многие прихожане не любили отстаивать долгие службы. Видимо, потакая таким мирянам, священники начали практиковать многогласие. В итоге стало трудно разобраться, какие молитвы произносит батюшка, что читает дьякон, что поют певчие.

Церковные службы становились менее понятными. Это, как и многочисленные недостатки в жизни приходов, вело к тому, что Церковь теряла свое былое влияние. Как отмечали поборники благочиния, верующие не хотели идти в храмы, не соблюдали постов, предавались языческим игрищам, приурочивая их к церковным праздникам.

Патриарх Иоасаф был не в силах справиться с укоренившимися среди мирян и священства пороками. Легче оказалось наладить выпуск новых богослужебных книг. Однако и в этой сфере случались недоразумения. В появлявшихся на Печатном дворе книгах порой содержались комментарии, противоречившие ранее опубликованным текстам. И это несмотря на то, что для пополнения числа справщиков (они сверяли старые и новые тексты) из всех русских монастырей были затребованы «старцы добрые, и черные попы, и дьяконы, житием воздержательны, и крепкожительны, и грамоти горазди».

В те годы книги печатались, как помечено в каждой из них, повелением царя Михаила Федоровича и благословением патриарха, но ни в одной не сказано, что она «свидетельствована» самим Иоасафом. Как и в случае с многогласием, патриарху не удалось покончить с недостатками в печатном деле. Он тихо скончался в 1640 г. Как пишет авторитетный историк русской Церкви митрополит Макарий, существование Иосифа «мало было заметно в свое время и таким же остается в истории».

Больше года Церковь пребывала без предстоятеля. Мы не знаем, по какой причине царь Михаил Федорович Романов медлил с избранием нового патриарха. Возможно, это было связано с желанием светской власти осуществлять контроль над церковной собственностью.

Как бы то ни было, избранный в марте 1642 г. патриарх Иосиф в день наречения не удостоился на царском обеде целования государем «в руку и в клобук», как полагалось. Более того, Иосиф был посажен не возле царя, а вдалеке от него. Будучи старым и болезненным, вновь избранный патриарх не мог уследить за быстро менявшимися веяниями в придворных кругах и в среде столичного духовенства.

Вскоре после восшествия Иосифа на патриарший престол произошло весьма примечательное событие.

Как известно, русские великие князья с древнейших времен имели династические связи со всеми европейскими дворами. В годы патриаршества Филарета к бракам с иностранцами и иноверцами Церковь относилась весьма отрицательно. Теперь же, когда Филарета не стало, его сын, царь Михаил Федорович, вознамерился выдать замуж за датского королевича Вольдемара дочь Ирину. Этого требовали интересы большой политики. Государь обещал жениху-лютеранину не чинить «принуждения в вере».

В декабре 1643 г. Вольдемар явился со свитой в триста человек к границам Московского государства. Не успел королевич водвориться в Кремле, как патриарх Иосиф преподнес ему неприятный сюрприз. Он без обиняков предложил Вольдемару «верою соединиться», то есть принять православие. Пораженный столь неожиданным поворотом, жених заявил, что, согласно предварительной договоренности, он сохраняет в вопросе веры свободу действий. Царь стал умолять его, поскольку в противном случае брак был невозможен.

Королевича и сопровождавших его богословов, как указывает историк А.В.Карташев, вовлекли в заранее задуманные патриархом Иосифом прения о вере. Они касались главным образом догматических вопросов. В ходе дискуссии лютеране, в частности, задали такой вопрос: «На основании каких источников вы утверждаете ваши догматы?» Русские богословы принесли греческие книги, которые, как оказалось, были изданы в католической Венеции. Конфуз произошел, вероятно, не от невежества русских книжников, а просто от небрежности. Нет сомнения, что православные участники дискуссии прекрасно отличали западные книги от древниих рукописей.

Что же касается династического брака царевны Ирины и датского королевича, то традиционный церковный уклад русских и неприятие ими инославия сделали свое дело: помолвка не состоялась. Царь Михаил был весьма расстроен этой неудачей. Вскоре, в июле 1645 г. он умер.

Окружение нового государя Алексея Михайловича, которому в год смерти отца исполнилось шестнадцать лет, составили молодые и энергичные государственные деятели. Они стремились действовать в соответствии с новыми идеями.

Возник, например, план передать часть обширных церковно-монастырских владений государству. Для достижения этой цели светская власть нуждалась в поддержке церковных кругов. Патриарх и другие иерархи, вне всякого сомнения, должны были воспротивиться столь радикальным проектам. Следовательно, светской власти предстояло найти взаимопонимание с более покладистыми церковными деятелями.

Таковые нашлись в среде московского духовенства. Одним из союзников царя и его окружения стал пользовавшийся огромным авторитетом при дворе протопоп Благовещенского собора Московского кремля Стефан Вонифатьев – духовник и наставник Алексея Михайловича.

Сторонники проведения церковных реформ стремились к возрождению претензий Московского патриархата на первенство в православном мире. Для реализации подобных претензий требовалось унифицировать церковные обряды, внести необходимые исправления в богослужебные книги и осуществить ряд других преобразований.

Патриарх Иосиф сознавал необходимость проведения реформ, но явно не был готов к ним. Как отмечал А.В.Карташев, «инициатива других во всем опережала его, тревожила его самолюбие и усиливала мнительность». Более того, по свидетельству того же историка, многие изменения в церковной жизни осуществлялись при прямом сопротивлении патриарха. Деятельность Иосифа на посту предстоятеля русской Церкви сводилась к полумерам.

В 1647 г. он издал указ, запрещавший работать по воскресеньям. Согласно этому документу, в субботу за три часа до полуночи следовало прекращать всякие дела. Как только раздастся благовест к вечерне, надлежало «прекращать торговлю и в бани не ходить», поскольку начиналось богослужение. Возобновлять оставленную работу можно было лишь в воскресенье после четырех часов дня.

Вполне возможно, что народ и впрямь прекращал работать задолго до наступления ночи. Тем не менее храмы не были переполнены прихожанами.

При патриархе Иосифе продолжали издаваться богослужебные тексты. В 1649 г. святейший благословил печатание Кормчей книги – главного церковно-канонического кодекса. Псалтирь переиздавалась восемь раз. Выходили творения отцов Церкви – Василия Великого, Иоанна Дамаскина, Иоанна Златоуста и других. Издавались полемические сочинения, направленные против латинян и протестантов.

В книгах, печатавшихся со старых славянских списков, по-прежнему было множество грамматических и смысловых ошибок. Это объяснялось и недостатком богословских знаний, и нежеланием сличать печатавшиеся тексты по греческим оригиналам. Иосиф был против поспешного и радикального исправления книг и обрядов, к чему призывали некоторые из ревнителей благочестия.

Искоренить обычай многогласия попытался ставший в 1649 г. новгородским митрополитом новоспасский архимандрит Никон. Однако его распоряжения не нравились ни духовным лицам, ни мирянам, потому что единогласие удлиняло церковные службы. Никон ввел в богослужение пение на греческом языке наряду с церковнославянским. Каждую зиму новгородский митрополит приезжал со своими певчими в столицу. Услышав их, царь пришел в восторг. Несмотря на это, многим, в том числе патриарху Иосифу, не понравились Никоновы нововведения.

В 1647–1648 гг. при дворе Алексея Михайловича сложился кружок ревнителей благочестия (или боголюбцев) – священников и архимандритов во главе со Стефаном Вонифатьевым. В состав кружка вошли протопопы Иван Неронов, Даниил из Костромы, Лонгин из Мурома. Протопопы являлись блюстителями порядка в церковных округах. Они призваны были личным примером учить подчиненных им приходских священников добродетели и благочинию.

В кружок боголюбцев вошел и тогдашний архимандрит московского Новоспасского монастыря Никон (впоследствии новгородский митрополит и патриарх). Чуть позднее члены кружка добились перевода в столицу сельского священника Аввакума Петрова.

Именно в этой группе столичного духовенства родились замыслы церковных реформ, сторонником которых был и окольничий Федор Михайлович Ртищев. Благодаря этому сановнику вблизи Москвы, у самых Воробьевых гор, на правом (высоком) берегу Москвы-реки была сооружена церковь во имя Преображения. Ее возвели в издавна существовавшем Андреевском монастыре. Именно там Ртищев основал – с просветительскими целями – своеобразное ученое братство, куда пригласил с Украины книжных монахов. В Андреевском монастыре занимались изучением иностранных языков, богословия, риторики, готовили переводчиков богослужебных книг с греческого на церковнославянский.

Киевское православное духовенство еще в 1630-е гг. провело в своей митрополии то исправление богослужебных книг по греческому образцу, о котором думали ревнители благочестия. Прибывшие в Москву киевские монахи Арсений Сатановский, Епифаний Славинецкий и Дамаскин Птицкий хорошо знали греческий и готовы были осуществить переводы с современных церковных книг, использовавшихся в Константинопольском патриархате.

Некоторые из москвичей сочувственно отнеслись к приехавшим из Малороссии монахам и даже пожелали отправиться в Киев для получения полного образования. Другие же полагали, что исправление книг по иноземным образцам угрожает чистоте православия.

Между тем и приезжавшие в Москву греки указывали русским на многочисленные и часто весьма существенные различия в церковных обрядах, принятых в России на Православном Востоке. Московские богословы отвечали на это, что они имеют переводы старинных греческих книг, а «новых переводов греческого языка и всяких книг не приемлем».

В 1649 г. в Москву приехал за милостыней иерусалимский патриарх Паисий. Новоспасский архимандрит Никон с ведома царя провел с ним несколько бесед о греческих книгах и обрядах. Паисий критиковал, в частности, утвердившееся в русской Церкви двоеперстие.

Известно, что при патриархе Иосифе русские справщики привнесли в печатные книги несколько сомнительных мнений, послуживших впоследствии поводом к расколу. Одним из них было мнение о двоеперстии. Возможно, это произошло под давлением церковных властей, пользовавшихся доверием престарелого патриарха Иосифа.

Через эти книги и особенно через Псалтирь, по которой обучалось молодое поколение, учение о двоеперстии начало весьма быстро распространяться. Ко второй половине XVII в. оно глубоко укоренилось как в умах верующих, так и в церковной практике. (Как сообщают церковные историки, имелись довольно достоверные свидетельства, что до 1640-х гг. в Русском государстве употреблялось для крестного знамения троеперстие.)

Вопрос о двоеперстии или троеперстии, как и дебаты о том, исправлять ли обряды и книги или не исправлять, имели принципиальное значение. Русское духовенство разделилось на два лагеря: на приверженцев старины и сторонников исправления книг и обрядов.

Еще во второй половине XV в. в Московском государстве утвердилось убеждение в том, что после Флорентийской унии и падения Константинополя истинное, чистое христианство сохранилось лишь на Руси. Всё, что шло от греков, казалось подозрительным или ложным. Греки, со своей стороны, требовали безоговорочного следования их традициям, что унижало достоинство русских. Отсутствие терпения и взаимопонимания с обеих сторон привело в скором времени к расколу в русской Церкви.

Первое открытое столкновение между противниками и сторонниками исправления книг и обрядов произошло в феврале 1649 г. на Московском архиерейском соборе. Протопоп Стефан Вонифатьев резко выступил против высшего духовенства во главе с патриархом Иосифом, упрекая архиереев в небрежении о церковном благолепии. Патриарх, со своей стороны, подал царю челобитную. По словам Иосифа, Вонифатьев будто бы говорил, что в России и Церкви нет, и патриарха волком обзывал. Святейший просил государя разрешить ему собрать церковный собор с целью осудить Стефана Вонифатьева.

Подобная просьба означала не что иное, как скрытое противодействие самому царю. Алексей Михайлович не дал согласия на осуждение своего духовника.

Царь и его окружение понимали, что претензии Москвы быть Третьим Римом невозможно реализовать без отказа от традиций закрытого общества и без сближения с греческой Церковью.

Государь потребовал от патриарха отменить многогласие и ввести единогласие. Иосиф открыто противился этому нововведению; для его осуществления потребовалось созывать архиерейский собор. Патриарх смирился, и в начале 1651 г. появился соответствующий указ.

Введение единогласия вызвало недовольство многих рядовых священников. Некоторые из них называли его ересью.

В кругу верных людей патриарх, обиженный невниманием к нему со стороны государя, жаловался на то, что его «хотят скинуть». Однако, несмотря на сопротивление патриарха некоторым церковным нововведениям, Алексей Михайлович и не думал «ссадить с бесчестием» Иосифа. «У меня ... на уме того не бывало. И помыслить страшно на такое дело», – писал монарх Никону.

Царь в самом деле относился к патриарху Иосифу с благоговением, чего нельзя сказать о рядовом духовенстве, которое имело основания обижаться на Иосифа. Раньше рукоположение считалось функцией местных архиереев. Патриарх Иосиф велел для посвящения в сан являться в Москву даже тем, кто жил за сотни верст от столицы. Это разоряло священнослужителей и обогащало патриарших подьячих.

При патриархе Иосифе появился правовой документ, который значительно подрывал материальное благосостояние русской Церкви, – Соборное уложение 1649 г.

В октябре 1648 г. его подписали патриарх и другие архиереи, в том числе Никон. Все они были недовольны этим документом, но не посмели перечить царю.

По Соборному уложению, «Московского государства всяких чинов людям от большого до меньшего суд и расправа была во всяких делах всем равна». Этот принцип распространялся и на духовенство.

Уложение узаконивало создание особого Монастырского приказа, являвшегося самостоятельным судебным учреждением для лиц духовного звания (кроме патриарха). Таким образом, у Церкви отнималось право суда над духовенством.

Еще до создания Монастырского приказа при патриархе Филарете существовал Приказ Большого дворца. Ему подчинялась вся экономическая жизнь монастырей. При этом очень важно, что действуя через этот приказ, государь, беря под свою защиту монастырское хозяйство, фактически контролировал их деятельность. Власть самодержца простиралась настолько далеко, что без ведома царя нельзя было назначить ни настоятеля, ни настоятельницы ни в один из монастырей.

Очень скоро духовенство поняло, что в поисках справедливости и для защиты своих прав нужно обращаться не к архиерею, а к чиновнику. Учреждение Монастырского приказа усилило вмешательство светской власти в дела Церкви.

Впрочем, уже после создания Приказа Большого дворца сложилась практика, в соответствии с которой архиереи в случае судебных тяжб между собой или с другими лицами подлежали суду государя. Сам царь должен был рассматривать судебные иски архиереев и настоятелей крупнейших монастырей, но не единолично, а в присутствии чиновников. Со временем духовные лица привыкли к тому, что их спорами занимался не сам государь, а приказные дьяки.

Поначалу в Монастырском приказе вместе с мирскими чиновниками судебными разбирательствами и спорами занимались духовные лица. Однако очень скоро последние были отстранены от работы этого учреждения.

Согласно 13-й главе Соборного уложения, в Монастырском приказе «совершается суд во всяких исках на митрополитов, епископов, их приказных и дворовых людей, детей боярских и крестьян, на архимандриты, игумены, келарей, на рядовую братию, на попов и церковный причт». Таким образом, все – от мальчика-причетника до митрополита – были отныне подсудны Монастырскому приказу.

В Уложении говорилось, что Монастырский приказ разбирает не только тяжбы духовных лиц с мирянами, но и внутрицерковные споры. Если, например, происходил какой-либо конфликт двух священников, они обращались не к своему архиерею, а к чиновникам, в Монастырский приказ.