Искусственный ген культуры

Как-то Анатоль Франс сказал, что нельзя быть полной посредственностью, если вы воспитывались на набережных Парижа, напротив Лувра и Тюильри, рядом с Дворцом Мазарини и славной рекой Сеной, которая течет между башнями, башенками и островерхими колокольнями. Мне всегда было странно, что многие, например, мои земляки, живя рядом с Москвой-рекой и имея возможность постоянно видеть Кремль, ходить мимо церквей, памятников архитектуры, музеев, действительно проходят мимо, скользя отсутствующим взглядом по этой красоте и не имея ни малейшего желания заглянуть внутрь. Спросите многих московских детей или их родителей что-нибудь, хотя бы про Царь-колокол или Царь-пушку, не говоря уже – когда построен Кремль или где захоронены московские князья – и вы не получите ответа. Помню, был совершенно поражен невежественностью учеников школы в Пушкинских горах, которые практически ничего не знали о поэте, кроме пары гейченковских «баек» про то, где и как развлекался Александр Сергеевич, и про дуб с котом.
Как часто бывают неблагодарны местные жители культуре своего города, как они не ценят те дары, что им преподнесены просто по праву рождения здесь.
Работая в московских школах, я старался помочь своим ученикам усвоить и воспользоваться их культурными привилегиями. Я хорошо помнил, с каким восторгом глазели на Москву мои первые оренбургские семиклассники, которых я привез в родной город в 1975 г. Они были счастливы не только от эскалаторов и хоккея на ледовой арене в Лужниках, но и стали самыми благодарными экскурсантами за всю мою учительскую карьеру.

Особняк на Маросейке (ныне посольство Белоруссии)

А на первую воскресную экскурсию по Москве из моего первого московского класса пришли четыре человека: девочка-отличница, мальчик-ухажер и две примерные зубрилки. На вторую, по булгаковским местам, добавилось всего двое, притом на Патриарших прудах мальчиков интересовала не та скамейка, а ловится ли здесь рыба. Потом количество участников воскресных прогулок выросло до двадцати, но вскоре снова сократилось до семи-восьми человек. Но это уже была сплоченная группа. Это стал уже не просто краеведческий кружок, куда приходили любители истории Москвы расширить свой кругозор, а, по сути, клуб с небольшим, но очень ценным опытом культурного человеческого общения, опытом совместных усилий по созданию собственной внутренней атмосферы и самовоспитывающей среды.

Церковь Бессребреников Космы и Дамиана на Маросейке

…Передо мной сохранившийся чертеж одного из маршрутов. Плотный белый лист бумаги в половину обычного. На нем неровно проведенные линии вроде проложенных рельсов, только каких-то изломанных. И по ходу обозначенные стоянки-полустанки: дом наполеоновского генерал-губернатора Москвы Мортье, гетманское подворье, нарышкинские палаты, дом Румянцева, церковь Космы и Дамиана… Маросейка, к счастью, не горела в 1812-м, поэтому сохранились здания еще XVIII в. – для Москвы редкость. Здесь уместно посплетничать о служанке пастора Глюка и ее взаимоотношениях с Петром Великим, увидеть на доме редкое павловское клеймо «Свободен от постоя», показать первые московские гостиницы… родной дом будущих фондов ленинской библиотеки…
А какие роскошные московские переулки! Именно в них случаются чудеса: огромная, многомиллионная, легендарно спешащая, суетящаяся Москва куда-то исчезает: заходишь, к примеру, в Старосадский переулок, идешь вниз к мрачному Ивановскому женскому монастырю, потом мимо прелестной белой церквушки XVII в., далее Хохловский переулок (типично московский), из которого какими-то зигзагами выходишь к Петровскому бульвару… Заходишь в эти переулки, пусть в рабочий день, в разгар дня, и… тишина. Никакой суеты, шума, почти нет людей – куда они подевались? Тайна… (Проверьте!)
Наши маршруты включали в себе не только обязательные стоянки, но и своеобразный постскриптум – маленькие уютные кафе, куда мы заходили попить чай, кофе, иногда что-нибудь перекусить или посидеть с мороженым. Это была полноценная часть нашей воскресной программы: ребята учились себя спокойно и свободно чувствовать на людях, правильно заказывать еду, правильно есть, занять свое время, получая удовольствие от общения между собой, не обращая внимания на окружающих и не забывая, что они рядом.
Сразу запомнить слова – «барокко», «поздний ренессанс», «псевдоклассицизм», даже «Марина Цветаева» или «импрессионизм» – детям, которым эти слова не ласкали привычно слух с детства, без многократного повторения, в разных формах и под разными предлогами, без многолетнего общения в кругу культурных людей, почти невозможно. Вхождение в другой мир – культуры – происходит медленно, долго и зачастую с рецидивом обратного хода или топтанием на месте. И достигнут ли они этого заветного (притом долгое время заветного только для ведущего взрослого), загадочного, престижного, иллюзорного, но манящего другого измерения – неизвестно: многие по разным причинам сойдут с дистанции. Но тот, кто хотя бы один раз вышел на нее и прошел немного нетвердыми шагами луноходца, совершил эту пробу не напрасно. Пусть это всего лишь забавный краткосрочный опыт пешеходного воспитания, по большей мере даже игра в культурных людей, но все равно она оставляет внутри, в душе, в памяти, свой неизгладимый след, маломощный, но не выключаемый сигнальный маячок, резонирующий на культурную среду. (Я, к сожалению, не сразу понял, что, войдя в церковь, не самое первостепенное – правильно найти храмовую икону или разбирать иерархию чинов иконостаса. Важнее услышать полушепотом: «Красота!»)

Церковь Святого князя Владимира «в Старых Садех»

Как-то, довольно давно, мой друг и коллега рассказал, что вычитал у кого-то из русских философов, что кроме тех, кто производит культурные ценности, их потребителями являются не более трех процентов людей на Земле. Остальным не нужно, нет потребности. И стал тут же вспоминать, может ли назвать кого-либо из своих воспитанников, кто преодолел земное притяжение и вышел на качественно новую культурную орбиту исключительно его стараниями, а не потому, что у кого-то был изначально ген культурной потребности, который все равно, рано или поздно, проявился бы. После долгих размышлений с уверенностью назвал лишь одного. (Правда, теперь я уже не понимаю, по какой такой методике он смог его вычислить.) Я, признаться, сразу начал тогда заниматься несвойственным мне делом – арифметикой. «Пусть у тебя один с искусственным геном, у меня… у других… Сто педагогов – сто искусственников, но у них же будут свои дети, к которым от родителей передастся уже естественная склонность к культуре. Получается, что главное – удержать баланс, пресловутые три процента, которые, видно, очень нужны человечеству для общей гармонии, и, как тонкий озоновый слой, предохраняют его от деградации. Не дай Бог – три минус один!»
Но ведь в том-то и дело, что в культурной генерации возможно, что семена, посеянные нашими единичными прогулочными маршрутами, через поколение обязательно прорастут, и это «поле под паром» еще даст свои всходы. А тогда, может быть, начнется уже нормальный прирост – три плюс один – и человечество, наконец, тяжело и со скрипом, но начнет продвигаться вперед.
Культура, как говорил Сартр, ничего и никого не спасает, да и не оправдывает. Но она – создание человека: он себя проецирует в нее, только в этом критическом зеркале видит свой облик и познает себя. Культура есть максимально возможная степень сознательности.
И пусть не обязательно учить детей на культурных эталонах своего взрослого времени, пусть достаточно более или менее их с ними ознакомить. Важно другое: заинтересовать поисками современных культурных образцов, чтобы наши дети, повзрослев, не оказались вовсе вне культуры.

Анатолий БЕРШТЕЙН

Фото А. и Н. Чернявских