мнения

Григорий ЗИЛЬБЕРГОЛЬЦ

Два светских государства в межконфессиональных конфликтах

Россия и Израиль очень похожи.
Разумеется, не размерами территории и не численностью населения. Пожалуй, даже не присутствие в Еврейском государстве миллиона постсоветских граждан
и не склонность многих россиян и израильтян ожидать от власти социальных благодеяний определяют сходство.
Похожи эти два государства мессиански окрашенным историческим сознанием и подспудными представлениями большинства жителей, не слишком охотно посещающих храмы или синагоги, о религиозной избранности.
Как мне кажется, отсюда проистекает и совпадение некоторых проблем, с которыми сталкиваются в начале XXI в. большая Россия и маленький Израиль.

Оба государства конституируют себя как светские и демократические. И это правда так — но лишь отчасти. В России есть законодательно зафиксированные традиционные религии (православие, ислам, буддизм, иудаизм). Предполагается, что представители этих конфессий уважают друг друга и, вероятно, с некоторым неодобрением (смягченным официальной веротерпимостью) относятся ко всяким кришнаитам да анабаптистам.
В Израиле с традиционными религиями ясности меньше. Ни в одном правовом акте такой термин не используется, но наличие на территории государства важнейших иудейских, христианских и мусульманских святынь само по себе ставит под сомнение возможность абстрагироваться в социальной жизни от религиозного фактора.
Христиан вроде бы не так уж много, но их присутствие в Иерусалиме, Вифлееме или Назарете ощутимо. В данном случае речь идет о людях, для которых вероисповедание определяется не столько этнокультурной традицией, сколько реальными личными убеждениями.
Иудеями формально считают себя чуть ли не все обитающие в Израиле евреи, даже те, кто никогда не надевает кипу (не говоря уж о лапсердаках и прочих принадлежностях ортодоксального образа жизни).
Мусульмане — это, естественно, арабы (кроме христиан) и (с поправками на псевдокочевое язычество) немногочисленные экзотические бедуины.
Израиль является, как уже упоминалось, государством светским. Количество граждан, скрупулезно соблюдающих все предписания иудаизма, невелико (3—4%). Тем более странным выглядит внушительное представительство религиозных объединений в кнессете и то, например, что по субботам в израильских городах не функционирует муниципальный транспорт (на такси ездить не возбраняется). Национальное (этническое?) и конфессиональное вроде бы слито воедино.
В России не менее странно выглядит присутствие первых лиц государства на религиозных церемониях. Президент Путин, по слухам, действительно человек верующий. Но ведь и явный агностик Ельцин в Рождество и на Пасху не раз был замечен телеоператорами на православных службах. Справедливости ради надо сказать, что российские государственные деятели порой присутствуют и на церемониях-ритуалах, связанных с иными религиозными воззрениями (московский мэр Лужков, например, не оставляет своим вниманием столичные синагоги).
По данным проведенного в 2000 г. выборочного социологического опроса, около 60 % россиян считают себя православными, хотя соблюдением постов и прочих требований родной конфессии озабочены лишь 5% жителей державы.
Ситуация, как видим, почти такая же, как и в Израиле. Почему?

В старой Российской империи подданные распределялись на категории не по этническому, а именно по конфессиональному принципу. Наличие таких упомянутых в правовых актах групп, как бродячие инородцы, — одно из немногих исключений из правила (нечто вроде бедуинов в Израиле: те тоже «бродячие» и вполне «инородцы»). В общественном сознании слова русский и православный естественным образом стали восприниматься как синонимы. Русские католики были редким исключением; к ним не всегда применялись суровые меры (напомню, что переход из православия в другую веру до 1905 г. считался уголовным преступлением), но на неправославных русских взирали с сомнением. Самоидентификация русских (украинцев, белорусов — за исключением убежденных униатов) с православием оказалась устойчивее, чем представления, упорно внушавшиеся советским гражданам в годы сталинской «пятилетки безбожия», чем ожидаемый от сограждан пошлый смешок под хрущевские обещания через пару лет показать миру «последнего попа».
В Израиле никто не требует от государственного служащего, чтобы он с той или иной регулярностью посещал синагогальные собрания, чтобы его жена вовремя зажигала субботние свечи (в Российской империи на протяжении почти всего синодального периода истории православной Церкви чиновник должен был представить свидетельство о том, что не реже, чем раз в год, он был у причастия). Однако и в Израиле игнорировать традиционные праздники и обряды считается плохим тоном; столь вызывающее поведение вызывает косые взгляды.
Объяснение этим странностям самосознания находится легко. Ведь всякому обществу нужно объединяющее начало. В полиэтнической Российской империи таковым могло стать только православие (попытку заменить православие коммунистическим идеалом следует признать неудачным экспериментом; неуспех неслучайный, как и все потуги мниморелигиозных реформаторов создать веру на пустом месте).
В Израиле сионизм, вдохновлявший первопоселенцев 1920—1930-х гг., почти сошел на нет уже к моменту создания государства. Евреи из Голландии, Польши, России и Эфиопии могли объединиться в нацию только на основе признания своей принадлежности к иудейской общности.
Так получилось, что и в России, и в Израиле превалирование религиозной самоидентификации над этнической оказалось связанным с представлениями об избранности. В случае с евреями такие представления прямо вытекают из текста священных книг; в Московском царстве или Петербургской империи — из толкования этих книг.
Россия во времена Алексея Михайловича была единственной (впоследствии главной) православной державой. Израиль — обетованное евреям государство, центр иудейского мира (и мира вообще).
Подобные взгляды на роль собственного государства не могли не породить имперские амбиции. Амбиции же эти — в сочетании с реальными геополитическими факторами — вели (и ведут) к неизбежным конфликтам с теми частями мира (этносами, государствами), которые не хотят признать мессианскую роль своих соседей.

Застарелый конфликт Израиля с арабскими соседями было бы неверно истолковывать как религиозную войну — подобную, например, войнам католиков с протестантами во Франции или в Германии XVI столетия. Аналогия с Крестовыми походами или с походами последователей Мухаммада в окрестные страны тоже неуместна.
Арабы и евреи не любят друг друга не из-за конфессиональных различий. Религиозная составляющая в интифаде присутствует, но раздражение у палестинцев вызывает не то, что приверженцы заповедей Моисея-Мусы не желают верить в окончательную истину, проповеданную Мухаммадом. Живущие рядом юди (пускай даже люди Книги, как положено считать правоверному мусульманину) подчеркивают собственное превосходство (поведением, образом и уровнем жизни, танками, военными успехами). Мириться с этим тяжело.
Возникают слова: экспансия, имперская политика, геноцид — и т.д. Как ни смешно, про экспансию и имперскую политику всё верно. Геноцид и вся прочая демагогия — это уже, конечно, безосновательная пропаганда. Арабов никто не дискриминирует по этноконфессиональному признаку, но и не собирается предоставлять им таких привилегий, как американским да канадским эскимосам. Арабов не любят — но готовы терпеть, как занудную соседку на советской коммунальной кухне.
Однако у коммунальной ближневосточной квартиры есть хозяин, и этот хозяин, несомненно, Израиль. Израиль — столь же несомненно — империя. Ничем другим он быть не может, сколько бы квадратных километров Минайской пустыни ни было передано Египту.
Имперское сознание куда устойчивее, чем границы государственных образований. Пример современной России это подтверждает.
Ужавшись в рубежах времен первых Романовых, Россия всё равно остается империей. Только особенностями самосознания нации можно объяснить иррациональные действия вменяемых вроде бы русских политиков в Чечне или упорное нежелание отдать японцам несколько малообитаемых Южно-Курильских островов (тут уместно вспомнить и о том, что Япония ныне — единственная в мире империя, не по сути, а по официальному статусу; имперское самосознание подданных микадо благополучно пережило катастрофу 1945 г. и вестернизацию).
Россия не воюет с чеченцами из-за вероисповедных различий. Рациональных причин для продолжения на Северном Кавказе боевых действий (которые, как и в Израиле, формально считаются антитеррористическими операциями) почти нет. Тем не менее война продолжается — и, как мне представляется, продолжится.
Облачившиеся в мессианские одежды империи не могут останавливаться там, где разумнее отступить. Израиль не согласится считать Иерусалим столицей. (Россия в первую мировую войну с тем же упорством цеплялась за эфемерную возможность водрузить крест над Святой Софией в Константинополе.) Нынешняя Россия не уйдет из ненужной ей Чечни. Арабские мальчишки по-прежнему будут с большим удовольствием кидать камнями в израильских солдат и не захотят работать курьерами в еврейских фирмах.
История иррациональна, как иррационально сознание делающих ее людей.
А уж есть ли в этой иррациональности религиозный смысл — это совсем другой вопрос. Неисторический.