Так
получилось, что по не выясненным пока причинам в
заглавия двух моих предшествующих заметок о
журнале «Неприкосновенный запас» (История. 2002.
№ 4, 14) в заглавия вкрадывалась одна и та же
опечатка: в выходных данных издания появлялся
год 2002 — вместо 2001.
Но с этим номером будет всё в порядке, ибо он
вышел на рубеже двух годов и никакая
внутрииздательская виртуальная мистика ему
нипочём. А то, что рецензия эта выходит с
некоторым запозданием, — моя вина. Зачитался. Но,
думаю, это беда небольшая. Напечатанное в этом
номере можно читать и через полгода после выхода
журнала. И прежде всего статьи, обсуждающие
проблему реформы образования.
Поскольку они должны быть особенно интересными
для наших читателей, скажу о них подробнее, чем о
других публикациях «НЗ».
Издатели журнала задаются вопросом:
существует ли образование либеральное — подобно
тому, как существовало (существует?) образование
коммунистическое.
Казалось бы, ответ предопределён: если
существовало (-ует) то, значит, есть и это.
Упоминается и основа либерального образования —
свобода выбора. Но в редакционном вступлении
отмечается, что, «с одной стороны, “свобода
выбора” — это тоже выбор, причем выбор
политический, тем более, когда он не
проговаривается как таковой, а предлагается под
соусом эффективности.
С другой стороны, никакая, даже самая высшая
степень либерализма не освобождает от моральной
обязанности воспитывать не просто экономически
активных субъектов, но сознательных граждан
России, сознательно принимающих демократические
ценности — ибо не является ли иллюзией
“естественность” демократического (как и
капиталистического) мышления, к которому якобы
приходят люди, лишь стоит освободить их от
тоталитарных пут?»
Поскольку «НЗ» предполагает обсуждать эту тему и
впредь, подам и я свою реплику.
Мне представляется, что сами организаторы
дискуссии пытаются соединить плохо соединяемое:
как, например, построить общую систему отсчета
для сетки меридианов и параллелей и координатных
осей? То, что коммунистическое воспитание имеет
реальные очертания, очевидно, согласится
каждый — в его основе лежат тоталитарные,
принудительные принципы: всё — «нельзя», и лишь
иногда — «можно» (как это формулировали
острословы из «12 стульев» незабвенной
«Литературки»: «Если нельзя, но очень хочется, то
можно»).
Но вот что такое воспитывать «сознательных
граждан России, сознательно принимающих
демократические ценности», — мне не очень
понятно. Воспитание — всегда некое принуждение.
Но кто объяснит, что такое принуждение
либеральное? Железной рукой человечество в
счастье уже загоняли. Как это будет делать
либеральная рука? Не получится ли вновь
что-нибудь вроде коммунизма — например, такого, о
котором в «Истории одного города» (даже термин
этот используя) писал ещё Салтыков-Щедрин?
Если ваучер — воспитание либеральное, то здесь
тоже нет никакого ноу-хау! Ибо у северных
народностей издревле на прикрепленный к нартам
длинный шест подвешивали рыбу — и ездовые
собаки, устремляясь за кормом, тащили поклажу. По
мне либеральное воспитание должно бы начаться с
запрета вполне реальной КПСС, с люстрации, с
сохранения форм социальной защиты старости и
детства — вот тогда бы люди, даже с
люмпенизированным советской властью сознанием,
может быть, и испытали бы первый позыв к
«сознательному приятию демократических
ценностей».
Но, когда в начале 1990-х КПСС судила сама себя, а
затем повторила фокус барона Мюнхгаузена:
вытащила самоё себя за волосья из болота,
когда вместо люстрации мы получили «Отечество в
госбезопасности» (пророческую эту формулу
заимствую также из перестроечной прессы; ее
автор, кажется, Александр Минкин),
когда вместо чахлых, но всё же ностальгически
вспоминаемых профсоюзных здравниц, домов
пионеров и станций юных техников (о потерях в
системе образования в результате «реформ
Гайдара» с болью говорит в своем интервью для
«НЗ» учитель, депутат Московской городской думы
Евгений Бунимович) страна получила новое
сословие «бомжей» и рекламу средств интимной
гигиены, прерывающей убогие зарубежные
мультсериалы для дошколят, —
когда налицо всё это, о каком либеральном
строительстве в России может идти речь?!
1990-е годы — десятилетие великих обманов, и можно
только преклоняться перед российским народом,
сумевшим выдержать все эти государственные
пирамиды и оффшоры по понятиям.
В этом смысле мне кажется более честной,
открытой, если угодно, либеральной — по
сравнению с финальным пассажем редакционного
вступления — позиция профессора Ревекки
Фрумкиной (эссе «В садах лицеев»). Автор обращает
внимание на то, что далеко не все подростки могут
«взять барьер» обязательного образования.
Но ведь, как можно понять из материалов «НЗ»,
«моральная обязанность» либерально воспитывать
«сознательных граждан России» возлагается на
именно школу — общеобразовательную, среднюю
профессиональную, высшую. Но, в то же время,
содержание этих материалов показывает, что
проблемы этих школ не могут быть сведены к
укоренению и развитию принципа «свободы выбора».
Так, во взятой из журнала «Обзоры российской
экономики» (2001. № 3-4) статье научных
сотрудников Института мировой экономики и
международных отношений РАН А.Полетаева и
И.Савельевой «Высшая школа и рынок: спрос на
образование в современной России» сначала
сообщается о быстром росте объема
образовательных услуг в России, о высоком спросе
на них в последнее десятилетие. Но в следующих
абзацах мажор быстро начинает угасать.
Так, оказывается, что спрос в основном
сохраняется на бесплатное образование и на вузы,
дающие отсрочку от армии. Отмечается
незначительная роль негосударственных учебных
заведений (несмотря на их значительное в
процентном отношении количество). Что также
вполне объяснимо: та университетобесия, которая
охватила наше высшее образование, та
академиомания, от которой стонет наша
академическая наука, объединяемая худо-бедно
структурой РАН, бросает темный отсвет на вновь
создаваемые образовательные учреждения.
Может быть, единственный благой знак в
российском образовании 1990-х — это увеличение
предложения образовательных услуг за счет
нестоличных учебных заведений, то есть
центробежная тенденция, всегда для нашей страны
перспективная. Но если вспомнить, что эта
регионализация проходит в условиях
полунищенского существования
преподавательского состава всех уровней и
профанации самого понятия научной квалификации
(число «докторских» учёных советов, не говоря уже
о «кандидатских», давно зашкалило за черту
абсурда) — то и здесь особо радоваться пока
нечему.
Хотя, согласимся, отрадно само статистическое
подтверждение факта существования желания
учиться — и не коммунизму, как требовал
«основоположник», а просто учиться для себя и для
своей жизни.
В мои цели не входит реферирование статей
актуальной для наших читателей дискуссии. Тем
более, что обратившиеся к этому номеру «НЗ»
найдут в нем и другие любопытные материалы.
Это, прежде всего, открывающий номер перевод
статьи всемирно известного мыслителя, лауреата
Нобелевской премии Фридриха Августа фон Хайека
«Почему я не консерватор», отстаивающего, как
хорошо сказано в предисловии, идеалы развития,
основанные «не на патронирующей роли
государства, но на спонтанном и неконтролируемом
росте институтов человеческого общества».
Наверняка не перевелись и желающие еще раз
вернуться к урокам августа 1991 года (их вниманию
предлагаются статьи О.Хархордина «А был ли путч
на самом деле?» и И.Клямкина «Революция или
термидор?» Вопросительность заголовков уже
свидетельствует о том, что ответов от авторов вы
не получите. Во всяком случае, ответов,
убедительных для вас, современников того
августа.
Точнее и четче в своих определениях происшедшего
Андрей Зорин. Но у него — эссе в авторской
рубрике «Мифы и символы». И он — литературовед,
ему легче.
Читателям рецензий укажу на фельетонную оценку
книги Юрия Афанасьева «Опасная Россия».
Поскольку я уже писал об этой работе на страницах
«Истории» (2002. № 11), остаётся только предложить
заинтересованным лицам взять в руки и сам
оригинальный текст, так и не ставший
общественным событием. Или: пока не ставший?
А лучшая рецензия пятого номера «НЗ» написана
Кириллом Михайловым на книгу Валерия Краснова
«Неизвестный Жуков: лавры и тернии полководца.
Документы. Мнения. Размышления». Книга плохая, а
рецензия хорошая. Не в том смысле, что
положительная, а в том, что и плохая книга может
рассказать немало истинного.