образ и смысл

Яна ЮЗВАК

Дни радости Агнес Бояджиу (1910—1997)

Не хлебом единым

осле стольких единиц времени — и не счесть — пребывания на Земле человек неустанно продолжает искать подтверждения Божественного начала во всём сущем.
Один, разуверившись, готов вернуть билет, даденный свыше, и, чертыхаясь, плюет — мол, такая поездка ему и даром не нужна. Другой с завидной настойчивостью требует устроить хотя бы простенькое, но чудо, — например, в виде лотерейного выигрыша с поездкой на модный нынче курорт. Слезо- и мироточивость иные объясняют свойствами дерева, из которого делаются иконы.
Как-то случайно появившийся в поле моего зрения маловозрастный подросток-футболист ломким голосом заявил своим родителям, что не притронется к Библии, пока кто-нибудь ему не объяснит, зачем это нужно; а иначе — у него и времени-то нет на исследование столь громоздких трудов.
Вот ведь — молодой батюшка, пришедший освящать недавно снятую квартиру, потрясая знанием аглицкого и головой, благостно так молвил:
— Ну… Значит… Освятим ваш flat. Грешники вы, грешники!..
И, совершив пятнадцатиминутный обряд, поинтересовался ценой на ноутбуки.
После эдакой небывалой истории ее участники (кроме, наверное, продвинутого священника) — он и она, перебивая друг дружку вариациями на тему и досказками по поводу, поведали всем своим знакомым, что им-таки флэтарик святанули, и что времена, видно, меняются.

Словом, как нас и предупреждали, — полотно мира многокрасочно, а люди, его облепившие, зачастую теряются в разночтениях.

Бывает, узрев предел и почувствовав сопротивление материала, за которыми всего лишь зависть, недовольство или банальная глупость доброжелателей, мы останавливаемся — брови к макушке, разрозненные бескрылые существа, вечно ждущие чего-то нового. А новое в контексте ожидания интерпретируется только как лучшее: больше, чем мы имели, круче, чем у нас есть.
— Всё не как у людей, — причитают мамоньки, глядя на своих лохматых детишей — троечников в школе и прогульщиков степенных домашних трапез.
— Да сколько же это может продолжаться?! — скрипят касками никому не нужные шахтеры.
На все эти приговорки типа мне бы это — и я бы то тратится много больше сил, чем понадобилось спортсменке Ларисе Лазутиной для преодоления нескольких десятков километров в ее недоудачном лыжном пробеге.
Равно нелепо наивничать, будто наша авто-техно-мобильно-компьютерная цивилизация одаривает нас бульшим объемом возможностей для самореализации, нежели языческие боги своих смертных. Те наряжали уроженцев Афин в хламиды, учили наминать виноградные гроздья, а потом сопровождали Генриха Шлимана к Гасарлыку — посулив ему Елену Прекрасную, что была явлена на одной из фотографий, принесенных по просьбе Генриха его другом.
Возможность — это ни много ни мало воля. А для воли — в сакральном ее понимании — пределов быть не может.
Кто-то нарушает социальные установления; кто-то устает от поста и пускается в развеселый пляс; кто-то спит по два часа в сутки, а в остальное время растрачивает себя на перестановку мебели; другой раз в год рисует эскиз невиданного витража, потом множит его, тиражирует, пополняя тем самым банковский счет, из которого периодически огромные суммы переводятся ради благотворительных акций и на содержание около сотни крупных европейских музеев.

То, что мы называем участью — она же судьба, фатум, — получается в результате наших поступков, слов и жестов; и чем меньше мы полагаемся на случай, тем выстроеннее и целостнее наш образ.
Рембо, Генри Миллер, Сэлинджер, Джон Леннон, тот же Шлиман сами выкраивали себе биографии — без соответствий с чем-либо принятым, но с сознанием того, что их умения — немалые, и разметать их по бумаге или втянуть в микрофон, сидя в пусть даже самом скромном кабинетике — еще не всё, недостаточно.
Так что поговорка на Бога надейся, а сам не плошай, — не только фольклорный изыск, но и очень удачная формулировка того, над чем так долго размышляли теологи и гуманисты, последователи экзистенциализма и сторонники дарвиновской теории, марксисты и просто мизантропы.

Слово, дело...

«Смертей и рождений тлен», — пишет наш современник. Уходят некоторые реалии. Перестают быть понятными какие-то слова. Например, нынешние выпускники городских общеобразовательных школ не знают, что такое брегет; не застали они (за редким исключением) и дверных цепочек; преподавателям приходится объяснять, как выглядит сарай, для чего носили с собой трость; и когда это в Москве развозили хлеб в фургонах, запряженных лошадьми, которые сейчас исполняют функцию скорее развлекательную, в лучшем случае — спортивную.
«Люди — заложники перемен», — утверждает тот же московский поэт, и трудно с ним не согласиться.

Однако слово работает, как прежде: напрямую, в лоб, без обиняков и опосредований. Долго ли, коротко ли — действие его, произнесенного сгоряча или по глубокой доброте, обязательно обретает вживленную в реальность силу (кто знает, может, Нострадамус и видел будущее, уготованное Господом, а может, сказал как отрезал — и сбылось). И никаких стопроцентных гадалок не понадобится. Достаточно страсти, забитой в речевой сапог; веры, найденной, безусловно, где-то за пределами мозаичной обыденности и выпростанной в пространство для того, чтобы его растормошить, изменить, взорвать, успокоить, внушить окружающим смирение, проклясть врага, вложить иной смысл в избитые фразы.
Генрих Гейне как-то заметил: «Первый, кто сравнил женщину с цветком, был гений, второй — пошляк».
Думал ли Достоевский, произнося: «Красота спасет мир», что это его, абсолютно правдивое, ощущение станет присказкой в восторженных ртах искусствоведов и гринписовцев?
Дабы избежать пафоса, о таких словоявлениях, как милосердие, любовь, надежда, мы или стараемся хотя бы в своей речи умалчивать, или цинично пришиваем к ним справа матерные крючки, а слева неумело высаживаем сорняки: типа и как бы.
Тем не менее, есть люди, для которых всё это — не пустозвонский пшик, далеко не последняя правда жизни, а суть таковой; единственный имеющий значение шаг — тысячи и тысячи раз повторенный не для себя, но ради других.

Ничто человеческое...

Скопье — небольшой городок на реке Вардар, той, что одним стежком пронизывает Македонию и Грецию, а затем, поютивши свои водяные волосы в заливе Термаикос, блуждает в Эгейском море.
Скопьевские базары устланы мягкими рукоткаными коврами, которые при желании можно свернуть и отвезти к себе в дом, уплатив несколько динаров щербатому торговцу да носильщику, жилистому от физического труда и от горной близости.
По утрам молодая женщина надевает хлопковую юбку, просвечивающую на солнце ее ладные ноги, а к вечеру она украшает свой наряд бесконечными нитями арахисовых бус. Старухи варят рис для всего семейства и целыми днями пекут грубый хлеб из кукурузной крупы или тонкие пшеничные лепешки.
Около аптечной лавки здесь можно встретить студента, готового всучить вам и опийный мак — за несусветную сумму, и подозрительно дешевую анисовую настойку. Сам же стяжатель наук знай себе пожевывает родной табак да покручивает четки с кисточкой из овечьего хвоста.
И «как-то странно здесь пересеклись» славяне (словенцы, хорваты и сербы) с албанцами, и кажется: стоял бы неизменным со времен Юстиниана город, принявший на свою землю турецкие мечети и византийские крепости… Только обглоданные веками камни античного города Скупи минорно поют колыбельную всеядной Лете.

В нынешней столице Македонии и родилась Агнес. 27 августа 1910 г.
Семья Бояджиу являла окружающим нетипичное сочетание албанских корней с католической верой. В остальном это были обычные люди: не слишком богатые и не побирались (отец обеспечивал городских лекарей медикаментами); старательно честные, но не отказывали себе в безделицах; работали по надобности, любили для радости; мирские и суетные, смиренные и слушающие.
Глава семейства трагически погиб в 1918 г. Его жена Драна осталась с тремя детьми — старшими, Лазарем и Бгой, и с младшей, Агнес.
Католическая община в Скопье была настолько мала, что люди знали друг друга в лицо и каждого по имени; утраты становились общим горем, успех — всехней улыбкой. Поэтому пропбсть вдове и затеряться сиротам Бояджиу соседи не дали.
Лазарь вскоре уехал изучать военное ремесло в Австрию.
Ага — на подхвате у матери.
Агнес для них троих оставалась всё той же маленькой девочкой, которой нужен глаз да глаз и прочие инструменты воспитательного искусства.

В своем отрочестве Агнес слыла больно уж набожной, слишком покладистой и чересчур внимательной. Не тихоня, но одиноко-романтическая юница, часто отводившая взгляд куда-то сквозь окна, сквозь гостей, — выглядела более чем необычно в открытом Дранином доме, всегда полном соседями и голосами.
Вокальные способности позволяли ей петь в церковном хоре. Младшая Бояджиу страстно грезила писательством, однако словесные экзерсисы легко укладывались в каждодневную молитву. Позже она хотела миссионерствовать в Африке, затем — в Калькутте, куда в 1924 г. отправилась группа балканских католиков.
Всё это могло так и остаться в трогательных юных мечтаниях, но с каждым годом желание обретало всё большую осознанность, в мыслях появилась четкость восприятия, в эмоциях — тонкочувствование.

…Так, в какой-то из летних дней, восемнадцатилетняя Агнес испросила у своей матушки соизволения оставить мир человеческих чаяний, стать монахиней и уехать в перенаселенную Калькутту.
Драна, надо отдать ей должное, поняла: слова дочери не какой-нибудь девичий каприз, а продуманное решение — столь ясное, что и материнский отказ не помешал бы произойти тому, к чему Агнес испытывала почти фанатичное пристрастие.
«Ты что, Агнешка, умом тронулась? — безутешно писал из военной академии старший брат Лазарь. — В твои-то годы… Целовалась бы себе, училась танцевать, я и жениха тебе присмотрел — смелого да ласкового.
Бог ведь, он никуда не денется — ни от тебя, ни от меня. Вспомни, сестричка, как веселились с тобой на речном берегу, считалки сочиняли, чтобы не быть похожими на соседских ребят…
В общем, как говорят, оставайся с нами. И знай заботы только мелкие».
Письмо, присланное в ответ, — краткое и твердоносное, словно высекалось оно на горных балканских булыжниках: «Ты считаешь себя значительным, потому что станешь офицером и будешь стараться угодить королю с миллионами подданных. Я же хочу служить властителю целого мира».
Родственники Бояджиу сознавали, что могут никогда больше не увидеть свою Агнес, что ее монашество — это полный разрыв, отречение, забвение.

Поезд в Загреб отправился с тарабарского скопьевского вокзала 26 сентября 1928 г.
Спустя несколько дней из Хорватии по направлению к Дублину ехала темноволосая девушка — низкого роста, тонкогубая, с довольно крупным носом на небольшом лице, — легкая и сосредоточенная.
Там, в столице Ирландии, ей суждено было поселиться в монастыре Ордена Лорето, принять постриг и за два месяца выучить чужой язык.

На палубе парохода, плывущего из Европы — через Суэцкий канал, по Красному морю, и, наконец, в Индийском океане — стояла корреспондентка загребской газеты «Католическая миссия», новопостриженная монахиня, юная сестра Тереза, молившая Бога о том, чтобы оставленные ею люди пребывали в мире и благоденствии.

Калькутта. Бедные рвут одежды на нищих. Соседи жгут друг другу дома, не поделив ближайшего арыка с затхлой зеленой вонью, которая лишь слепому от рождения может показаться жидкостью. Час от часу не легче из-за лихоманки, хватающей дрожащими пальцами каждого второго жителя города.
Вот — почти голые люди хоронят своего родственника. Вот — по традиции измазывают ему лицо красками. Так — выглядит покойник: дитя с иссохшимися ногами, похожими на изломанный бамбук. Так — кричит его отец, сошедший с ума от новой скорби и постоянных вшей:
— Заберите его отсюда! Иначе — оставлю это здесь, на траве… Пусть достанется шакалам!..
Музыка калькуттская — стон. Дыхание — вопль. Сон — для улыбающихся наяву. Явь — гримаса, попытка слова. Тень — человек. Свет — луна.

Это были репортажи — тяжкие, потому что — правда; лживые, поскольку так не может выглядеть настоящая жизнь.
— Если бы наши люди увидели всё здесь происходящее, воздержались бы от жалоб на свою участь и поблагодарили Бога за то, что пребывают в изобилии, — возбужденно говорила сестра Тереза.
Но обиды, ощущения несправедливости не хватало для помощи страдающим, казалось, от всего на свете людям, — и Тереза на шестнадцать лет остается в индийской змеиной чаше, через края которой тянутся хвори, а на дне — бурлящая безграмотность.
В школах Ордена Лорето она преподавала историю и природоведение на бенгальском; ездила в Даржилинг с лекциями; она произнесла все монашеские обеты, и с 1937 г. ее стали называть матерью, — как вдруг, ничего не объяснив, Тереза исчезает, оставляя преподавателям их учеников, а последним — незатейливые общеобразовательные знания.

По плодам их...

Много позже она расскажет, что по дороге из Даржилинга в Калькутту увидела молодого мужчину лет тридцати, который оставил у дверей местной больницы коляску с умирающей матерью. Врачи отказались принять ее, а Тереза, попытавшись хоть что-нибудь сделать для несчастной, с ужасом поняла — не всё в состоянии снести человек: «Я не могла находиться возле нее, была не в силах дотронуться до завшивленной головы, до гниющих рук. Ту женщину окутывал запах, который нельзя было перенести без рвотной судороги. Я убежала и стала молиться:

Я вернулась к ней, прижала к себе, вымыла ее.
Через полтора часа женщина умерла — но умерла с улыбкой... И это был знак для меня, подтверждение того, что милость Христова и сама любовь к Нему много сильнее моей земной слабости».
Этой же ночью, говорила потом Тереза, ей снизошло откровение — оставить обитель, поселиться в трущобах города и служить там беднейшим из бедных.
По прибытии в Калькутту она тут же отослала письмо в Рим с мольбой разрешить ей стать вольной монахиней. Переписка длилась целый год; как только оттуда пришел наконец-таки положительный ответ, Тереза бежала, купив на ближайшем рынке поношенный сари.
Так скрылась с пятью рупиями в матерчатом кошеле чутко спящая Божья дочь, поющая Его слово на латыни, произносящая Имя с тем, чтобы истощить суету и напоить тех, кто ждет, миром и тишиной.

Индия рождалась новым днем — 16 августа 1948 г. Страна обретала не только политическую независимость, но и свою подвижницу.

Нет ничего проще, чем разделять противоположные понятия: жажда и пресыщение, движение и апатия, голод — крупяные запасы, рост—увядание…
Но ежедневно — минута за минутой — мы продолжаем удивляться тому, как похоже друг на друга ведут себя люди, отлученные от домашних застолий, спившиеся; сколь одинаковы речи новоявленных мам, держащих на руках своих трепещущих детенышей. От головной боли — анальгетик, для поехавшего шва — игла да нитка в тон, дождю — тучи, хорошему настроению — всего лишь солнце и достойный собеседник.
Нет ничего сложнее, чем найти границу между отличными друг от друга явлениями и не потеряться в их одинаковости.

Тереза заплетала своими шагами улицы Калькутты. Она смачивала лицо мазутной водой из Ганга, в дельте которого размещался порт, просила подаяния у хозяина чайной торговой лавки. Она учила малолетних бродяг мыть руки и рисовать мелом; с нею, за огромной свалкой на отшибе жили девочки и мальчики — калеки, полоумные сироты, которые каждый день притаскивали в сморщенном тряпье младенцев, брошенных около городских урн. К реке под самоделанный из веток навес Тереза приводила болящих бедняков и приносила их умирающих собратьев.
По просьбе одного священника некий господин Альфред Гомес поселил бездомную монахиню у себя на верхнем этаже; а вскорости о ней прослышали местные власть имущие люди, и милосердной женщине большие начальники выделили пустующее помещение, что примыкало к храму богини Кали — большущий мрачный ангар с сырыми стенами и с рассохшейся деревянной дверью, где до поры до времени держали жертвенный скот. Таким был Nirmal Hriday — первый Дом для умирающих в Калькутте.

Через год Терезу совершенно случайно встретит ее бывшая ученица, в миру — Субхасисни Даш, теперь — черница Агнес. Она-то и станет ее первой послушницей, а впоследствии всегдашней помощницей.
Затем придут еще сестры, числом, по какому-то высшему предначертанию или же по странному совпадению, двенадцать.
В следующем, 1950-м, году Орден милосердия будет официально признан Римом и с радостью принят слабыми мира сего, беднейшими из бедных.

— Истина в вине, — чмокали греки и разбавляли правдоносный напиток водой.
Так что вольну слагать легенды, проецируя реальность на расцвеченный приукрасами лист; вольну глину заливать в форму интерпретации, мифа. Можно обманом взять природу, убедив ее в том, что яблоко со вкусом груши — это не просто садовничий эксперимент, а, например, образ времени, где одно понятие влегкую подменяется другим. Можно по-брюсовски шагать сквозь стены, смеясь над архитектурным пространством.
Только ведь «правда всегда одна», как спел когда-то солист «Наутилуса», — и навязчивый смех вместо сообразного ситуации сожаления воспринимается как банальная истерика. А мы начинаем понимать, что киви — всего лишь искусственно выведенный плод, что красного дерева компьютер — издержки дизайнерской мысли, что рекламные тексты на глянцевой бумаге не лучше и не хуже графоманской вычурности.
— Чтобы простое сделать сложным, нужно однажды соврать, — говорил изобретатель громоотвода, ожидая от комиссии по патентам добро на свое приспособление.

Утро начиналось в четыре часа с молитвы Франциска Ассизского. День продлевался иными стихирами, и никто не мог умалить веры монахини-доброволицы с крохотным распятием на левом плече.
Болезнь? — Микстура и «отыми, Боже, от одра смертного». Лихие увечья? — Бинт и кондак нараспев. Неизбежная кончина? — «Со святыми упокой».
«Ничто так не укрепляет дух, как вычищенная выгребная яма», — любила повторять Тереза и носила вместе с сестрами Ордена простую одежду, стаптывала дешевые сандалии, отказывалась от самых скромных гостиничных номеров, предпочитая им госпитальный матрац — рядом с ранеными и прокаженными. Сочная в своих земных трудах и сухая до высоких нравоучений, она давала своим послушницам возможность обходиться не минимумом, но тем, что есть; да и сама, не имея средств на авиаперелеты, устраивалась в Air India бортпроводницей.
В интервью нетерпеливым телевизионным компаниям каждая из милосердиц объясняла:
— Мы не социальные работники, мы не бригады скорой помощи, мы — из Ордена любви Христовой.
Какой-то слабонервный журналист, пронаблюдав за работой сестер, мямлил: мол, такие подвиги страстотерпия он не совершил бы и за миллион, — повалился в обморок; а когда чуть оклемался, увидел перед собой Терезу, которая в благостной улыбке, отводя руку с пузырьком нашатыря, приговаривала: «За миллион и я, милый, не согласилась бы, и я…»

Проказа в Индии до сих пор считается дурным знамением, Господним проклятием. А в те времена здоровые люди старались избавиться от зараженных: выгоняли их из дому, травили ядами, усыпляли и хоронили заживо, произносили заклинания, окуривая свои помещения чудодейственными травами.
Местные власти ни в какую не соглашались строить нужные лечебницы.
Пройдет год, прежде чем суеверные столоначальники разрешат Ордену работать в лепромобилях, которые начнут разъезжать по всей стране, и врачи в них будут пользовать прокаженных — прямо на колесах, — облегчая болезненную смерть, а то и спасая от оной.
Понадобится еще время, чтобы основать поселок специально для страдающих лепрой людей, где последние, заручившись обыкновенной человеческой поддержкой и медицинской помощью, станут жить, создавать семьи, рожать полноценных детей, выздоравливать и покидать спасительное место — или смиренно ожидать печальной участи.
— Что вы сделаете, если… — изощрялись в вопросах-страшилках праздные гуляки.
— Как Мать скажет, так и будет, — размеренно отвечали им сестры.
Тереза же, не замедляя своей речи, приглашала любопытных в поселок испить жаждоутоляющего напитка — чаю, например. Однако желающих можно было перечесть по именам.

Shishu Bhavan — детские приюты в нескольких индийских городах, созданные на содержимое какой-то совсем уж небывалой премии Magsaysay Prise.
Белфаст...
Эфиопия...
Бейрут, в который Тереза приехала с пасхальной свечой и иконой Девы Марии.
Молитвы.
Перемирие.
Кинофильм Малькольма Мугериджа «Something Beautifull for God», вышедший на экраны в 1969 г.
Скепсис и циничные ухмылки раздраженных политиков: «Вы лечите не причину, а следствие. Вы латаете дыры. Вы пускаете пар. Ваш труд тонет в океане проблем, которые могут быть решены только совместными усилиями на государственном уровне».
— Я не знаю, что такое апартеид, не понимаю, — отвечала им одержимая, брала с собой помощниц — китаянку, бенгалку, негритянку, — и… Прямиком, не задумываясь, в Преторию, где об ужасах добрососедства и терпимости детям рассказывают только на ночь, — и то, чтобы младенцы не вывалились из люльки и не кинулись бегать по дому в поисках недоломанной игрушки.

писала Тереза в своем дневнике, ввиваясь в дыхание медитации.
Она общалась с представителями английской королевской династии, запросто шутила с римскими папами, журила Фиделя Кастро за пристрастие его народа к сигарам, призывала Ясира Арафата к веротерпимости. Бараки и дворцы не знали замкув, когда Тереза оказывалась поблизости. Ей же самой можно было позвонить среди ночи и получить аудиенцию ранним утром.
— Люди — явление круглосуточное, — убеждала с телеэкранов Тереза нас, изумленных.

СПИД, пусть даже он и цеплялся сотни лет кряду за хвосты каких-нибудь там зеленых мартышек, но людей застал врасплох — хотя бы своей неизлечимостью.
Нью-Йорк 1985-го сотрясался от истерического мандража, когда горожане узнали, что в местной тюрьме умирают от невиданной болезни трое преступников. По настоянию Терезы мэр отдал распоряжение освободить всех троих, а к Рождеству их поместили в специальное заведение для больных СПИДом — Gift of Love (Гринидж-виллидж).
Американцы испугались пуще прежнего: воры и убийцы на свободе, да еще — жуть как заразны. Монашеские увещевания о том, что это знак свыше, что хорошо бы стать повнимательнее друг к другу и т.д., не возымели нужного действия.

Бог весть

…Была жизнь, дождь заливал пески, облака раскрывались звездами, чернел асфальт, исчезали следы на нем.
— Кристально чистая биография — это всегда плохо, — резюмирует героиня отечественного детектива.
Где-то должны быть ляпы, подозреваем мы, и, если не находим оных, — удивление рассекает наши лбы. Журналисты ломятся за сенсациями, вытаскивают червяка, на который — удастся — поймают жирный скандалище с дутыми жабрами и хлестким хвостом. О простом писать скучно, о хорошем — сложно, а чудо, тем не менее, бывает обыкновенным не только в советской киноцитате.

«Что для меня Иисус?
Слово, что следует произнести. Правда, о которой не умалчивают. Путь, сложенный дорогами. Свет, неподвластный смене дня и ночи… Он — голодный — ему нужна еда. Он больной. Одинокий. Нежеланный. Прокаженный. Нищий. Запойный. Душевнобольной. Слепой. Калека. Заключенный. Блудница. Он — человек с зачерствевшим сердцем, которое смягчится…
Я всё ему отдала, даже свои грехи, и он перемолол их во мне в нежность и любовь. Я — супруга распятого супруга. Я — это Он, а Он — это мы все».
Дневниковые записи Матери Терезы не хранятся в тайниках Ордена, они прошили в печати долгие типографские строчки, являя миру открытость и искреннюю надежду.
Сестры милосердия (их более трехсот тысяч) работают ныне в восьмидесяти странах.
Секта? Что ж… Основательницу Ордена считали сумасшедшей; по мнению автора энциклопедии «Мистики XX века» она питалась энергией солнца, не зная человеческой пищи. Она забыла медаль Нобелевского лауреата где-то в гардеробной. Неужели страдала беспамятством? Вряд ли…

В меню некоторых дешевых индийских забегаловок два листа. На одном — чаи, лепешки, местные пряности. На другом — текст. Когда спрашиваешь официанта, кто написал эти стихи, он, странно переводя на вас свой взгляд, шепчет: святая. И вы перечитываете известный «Манифест матери Терезы»: